The disadvantages of beeing dead

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

The disadvantages of beeing dead

Шей-Ватхар, Нахкарсис ◦ ❖ ◦ 4906 год
Мецкэнетт Ксеф’Хаир, Томас Грей

Разговоры о жизни, смерти, и тех, кто застрял между.
Цена договорная.

Эпизод закрыт для других участников.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Сонный паралич – явление очень уж малоприятное. Просыпаться среди ночи в липком ужасе, не в силах пошевелить ничем, кроме глаз, ощущая, как воздух в комнате густеет от чьего-то чужого, злонамеренного присутствия… Отвратительный опыт.

Совершенно кошмарным его может сделать то, что стоит только наконец убедить себя, что этот сидящий в углу демон – не более, чем игра воображения и неверного света на куче скинутой на стул одежды, что его блестящие глаза – просто два блика на пуговицах, как вдруг он начинает двигаться.
И говорить.

— Это неприятно, правда? — ровный голос, бесстрастный тон, — Обнаруживать в своём доме незваного гостя. Вторженца. Стучите, прежде чем войдёте. Всё ведь так просто.

Существо утомлённо вздыхает.

— Неужели Традиции Вежливости стали значить так мало в нынешние ночи?

***

Невзирая на склонность некоторых вампиров с самоуничижительным кокетством называть себя паразитами, истинное их состояние куда ближе к роли бессмертных хищников. Их гипнотические обличья манят к себе добычу, их измененные вирусом тела и сознания позволяют при должном старании и умении отточить навык охоты до исключительного мастерства.
И хотя множество разных причин подталкивают этих проклятых созданий держаться вместе со своими сородичами, сбиваясь в стаи и кланы, каждый из них по своей натуре – хищник именно что одинокий, оседлый и территориальный, промысел которого заточен на выживание безо всякой помощи других представителей его расы.

А потому едва ли можно назвать удивительным, что всякий раз, когда эти существа неожиданно сталкиваются друг с другом, их природа диктует им два исхода: либо животный страх, либо беспощадная расправа ради защиты своей территории.

Именно второе горячее и ядовитое побуждение пульсировало в стылых жилах Мецкэнетт, когда, вернувшись к родным пенатам, она вдруг начала ощущать чей-то незнакомый след на орбите сознания. Ещё и так воровато мелькающий лишь на закате и исходе ночи – чужак явно понимал, что не должен был здесь находиться, и трусливо скрывался после дневного сна. Это значительно усложнило выслеживание.
Хотя и уберегло от совсем уж импульсивных поступков.

Долгие века сосуществования бессмертных позволили их взаимодействиям обрасти множеством ритуалов, призванных утихомиривать звериные порывы натуры. Первые ночи Ксеф’Хаир даже терпеливо ждала, что, может, неизвестный всё же наконец соизволит официально о себе заявить.

Но когда он на их территории ещё и неумело привлёк внимание смертных, конец благородному великодушию пришёл быстро.

***

Неизвестная поднимается, останавливаясь возле распахнутого настежь окна (абсолютно точно бывшего закрытым на рассвете). В лунном свете переливается алый шёлк и чёрный бархат дублета, вспыхивает серебро строгих контуров оторочки и играет тонкая филигрань на ножнах меча. Ночная гостья несомненно богата – и её состоятельность не единственное, чего стоило опасаться.

— Равнодушие и неуважение может и свойственно какому-нибудь гаэльскому сброду, но у нас это неприемлемо. Ты ведь осознавал это, когда прибыл сюда? Или не удосужил себя трудом изучить законы земель, которые решил посетить? Только прошу, не начинай плести, что собирался представиться как раз этой ночью. Времени у тебя было достаточно.

Выражение лица у неё остаётся обманчиво спокойным и даже почти скучающим. Эту работу ей исполнять не впервой. Вопрос только в том, закончится ли сегодняшняя ночь неприятным разговором или особо изысканной трапезой.

— Положим, непочтительность стерпеть ещё можно. Но вот начинать ещё и следить в чужих владениях, — эльфка неодобрительно качает головой и склоняется ближе, —- Что же? Что, по твоему разумению, должно будет остановить меня от использования Права на Уничтожение, дарованного по праву власти над этой землёй, скажи мне на милость?

Ему наконец дали возможность ответить.

[Томас Грей]

Началось всё с кофе. Горячего, дрянного, выплеснутого на собственные штаны, потому что напротив сидела очень красивая женщина, а Томас на секунду забыл, что руки у него всё ещё приделаны к телу и должны что-то делать. Он выругался, отшатнулся, едва не уронил стул. Женщина рассмеялась.

Де-лай-ла.

Имя произносилось легко. Позже выяснилось, что некоторые удобства начинаешь ценить, только когда их отнимут.

Она была красива той разновидностью красоты, после которой мужчина ещё долго убеждает себя, что всё под контролем. Промокал брюки салфеткой, стараясь не смотреть, как она пьёт, но всё равно смотрел: губы на кромке чашки, горло при глотке, ткань на груди при вдохе — как подросток, впервые увидевшим сиськи на голограмме. Ладони взмокли, сердце ухнуло в пах, а всё остальное перестало иметь значение.

Потом.

Сначала Ваэль. Работа прежде удовольствия - одно из правил, благодаря которым Томас до сих пор был жив.

Был.

Ха.

Ха-ха.

Теперь он возвращался мыслями к тому вечеру и понимал: всё пошло по пизде ровно потому, что думал он как раз о ней, а не о работе. Какая унизительная, но тем хуже - правдоподобная мысль. Томас плохо переносил собственные ошибки. Чужие хотя бы можно было презирать.

К настоящему моменту пролитый кофе и стояк на заказчицу казались счастливыми воспоминаниями.

Найти. Догнать. Убить. Прекрасные, простые глаголы. С ними он умел обращаться куда лучше, чем с вопросами вроде: почему я не умер, сколько крови нужно, чтобы перестало выворачивать кишки от запаха прохожего, и что именно эта сука с ним сделала.

Последний вопрос пришлось оставить при себе. Буквально. Имя Делайлы замкнуло у него в черепе и отказывалось его покидать через рот или даже письменно.

Она запретила. Как? Неизвестно. Зачем? Тоже.

Впрочем, список вещей, которых Томас теперь не знал, рос быстрее списка известных. Питаться оказалось дорого. Контракты пришлось поставить на паузу, а желудок — если это ещё был желудок — никаких пауз признавать не желал. Томас медленно, но верно чувствовал, как рассыпается его понимание о самом себе. Оставался жетон, конфискованный артефакт, голод.

Ну и Шантир — место достаточно чужое, чтобы исчезнуть ненадолго.

***

Томас точно помнил, что окно было закрыто.

Чем дольше незнакомка говорила, тем сильнее Томас подозревал, что либо всё ещё лежит где-нибудь с проломленным черепом, либо Шантир оказался значительно более шантирским, чем его предупреждали. Возможно, здесь действительно было принято вламываться ночью в спальни и сообщать людям, что они нарушили право землевладения, принятое тысячу лет назад каким-нибудь особенно деятельным герцогом. Почему нет. За последний месяц планка для удивления у Грея заметно поднялась.

Двигаться он не мог. Но даже открыть рот, когда он наконец смог это сделать, было ошибкой: голод дёрнулся внутри. До этого просто ныл — мерзко, привычно, почти терпимо. Теперь у него появилось направление.

— Не подходите.

Резко. Слишком резко.

— Пожалуйста. Стойте там.

Вот теперь даже и ничего. Незнакомая женщина в твоей спальне только что пригрозила тебя убить, а ты в ответ попросил её не делать резких движений.

Дипломат, блять.

— Я болен.

Томас закрыл глаза. Идиот. Хотя технически это даже не было ложью.

— В последнее время я не совсем в себе, — поправился он и сглотнул. — Я здесь по работе. Был по работе.

Куртка. Жетон лежал в кармане. Томас чуть повел глазами в её сторону.

— Я детектив Ассоциации. Жетон там. Могу показать. Если у вас есть ко мне официальные претензии, я отвечу на них. На все. Но хорошо бы через Гильдию.

Вот. Ассоциация. Законы. Жалобы. Юрисдикция. Люди, которым платят за то, чтобы разбираться, кто кому наступил на любимую мозоль и сколько теперь за это должен. Нормальный мир. Томас очень скучал по нормальному миру.

— О ваших Традициях я слышу впервые. Что должен был представиться — тоже. Что это чьи-то владения, не знал. И уж точно никто не предупреждал меня о…

Он постарался не закатывать глаза. Возможности мимики были весьма ограничены.

— Праве на Уничтожение.

Даже повторять было неловко.

— Если это местный закон, обычай, право землевладения или какая-нибудь шантирская…

Придурь.

Томас всё-таки успел прикусить язык. Хоть чему-то жизнь его учила.

— …особенность, объясните. Пожалуйста.

Уже второе за сегодня, ух. Это было совсем не его слово - на Каллигаруме его выбили бы из лексикона вместе с зубами.

Но где-то на уровне спинного мозга опасность от незнакомки перебивала привычки.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

На указ не подходить женщина выгибает длинную бровь и демонстративно делает шаг ближе. Услышав добавленное “пожалуйста”, так и быть, останавливается, скрестив руки на груди.
Болен он, как же. Понятная предосторожность, ведь свою чуять в ней он не может. Но Мецкэнетт, кажется, уже достаточно ясно дала понять, о чём ведёт речь, чтобы разыгрывать карту наивности было уместно.

Она слушает его несвязный лепет с возрастающим раздражением, но не перебивает. Как скучно. И дерзко. Или глупо. Хотя это зачастую совсем не “или”.
Принцип “незнание закона не освобождает от ответственности за его нарушение” существует по всему Ядру, а в их сообществе применяются особенно строго, но почему-то всякие идиоты по прежнему считают это отличным оправданием. Как первый день мёртвые, честное слово.

Осознание сложившейся картинки приходит внезапно.

— Ты ещё очень юн, не так ли? Тебя… не обучали? — в её глазах на мгновение проблескивает что-то вроде жалости, которая быстро сменяется обратно на бесстрастное выражение лица.

Это меняет дело, хоть и не в лучшую сторону. Он действительно должен этого не понимать, чтобы так защищаться.
А ведь говорит, что детектив. Для лжи слишком уж специфично. Заинтересовавшись, эльфка без опаски направляется в указанную сторону и без стеснения шарит по чужим карманам, выуживая искомое. Ерунда и конфетки… А вот и правда, жетон. Похож на настоящий, но она и не знает тонкостей отличия подделок.

— И что, детектив, — она щелчком пальца подкидывает гильдейскую побрякушку в воздух и ловит открытой ладонью, — Уже успел расследовать собственную смерть?

Мец прячет значок обратно в его куртку и вновь поворачивается к чужаку. “Т. Грей”, значит.

— Видишь ли, я прекрасно знаю, что ты болен. Я даже знаю, чем, — тон становится ниже и бархатней, — Я знаю про голод. Про неутихающая нужду, которая начинается где-то в животе и свербит в груди, горле и затылке.

Она снова подходит к кровати, но теперь не слишком близко. Если его правда бросили, юнец может быть голоден прямо сейчас. Если он сейчас впадёт в безумие и даст повод себя прирезать, это будет не очень удобно – ей сперва нужно кое-что узнать.

— Кто это с тобой сделал? Сколько ночей прошло? Где это случилось? — её голос смягчается, но это плохое, очень плохое смягчение – обычно так говорят со смертельно больными детьми, прежде чем отвести их родителей в сторону и скорбно сунуть визитку гробовщика, изготавливающего маленькие размеры.

[Томас Грей]

Томас нахмурился. Юн? Ему тридцать четыре. Как для человека с нижних палуб Каллигарума и для хедхантера гильдии — почти старик, ну или очень живучий и удачливый хрен. Впрочем, с недавних пор он и чувствовал себя заново родившимся — Грей плохо представлял, как должны ощущать себя младенцы, но не просто же так они день-деньской во все горло возмущенно орут. Ему и самому хотелось орать.

— Немного.

А что еще с ней было делать? Правда, расследование шло паршиво. Три недели назад Томас назвал бы три недели приличным сроком: за это время можно найти свидетелей, поднять маршруты, проверить связи, несколько раз ошибиться и успеть исправиться. Но их с трудом хватало, чтобы не потерять рассудок — он то и дело навязчиво ускользал, толкаемый в спину практически неутихаемым голодом, который жадно отъедал куски внимания. В последние дни Том несколько раз ловил себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку в заметках и все равно не понимает, что там написано.

Мерзкое чувство.

Но временное.

Он научится. Как и всегда.

Что-то щелкнуло в голове — раз, другой, третий, как шестеренки, встающие в паз. Точность ее слов. Не догадка, не байка, услышанная в космопорте — так может говорить только та, кто сама это чувствовала. Упырица. Или охотница. Или охотница-упырица. Неважно.

Теория с шантирской феодальной придурью стремительно теряла позиции.

— Три недели. Примерно. Лусса-Маар, у меня был контракт.

Произнеся это, он понял, что сказал все, что мог — дальше начиналась темнота, из которой слова приходилось выдирать по одному. Делайла. Де-лай-ла. Намертво зацементировалось внутри и не двигалось ни на дюйм.

Грей прикрыл глаза и заставил себя выровнять дыхание.

— Кто-кто… одна ушлая сука. Она держала контракт, — проговорил он наконец. — Я не могу назвать имя. Не из соображений конфиденциальности — она сказала, что мне нельзя, и теперь у меня не получается. Последние недели только тем и занимался. Ну… за вычетом всего остального. Век живи, век учись…

В горле заклокотал невеселый смешок: теперь, кажется, поговорка обрела буквальный смысл — если он правильно понял то немногое, что Дел успела ему объяснить.

— Умно. Фора ей понадобится.

Это прозвучало ровно, но в голосе просквозила особенная смесь раздражения и почти профессионального восхищения, с какой хороший детектив отмечает чужую грамотную работу, даже если она направлена против него.

— Вряд ли обучение входило в планы, — в голосе появилась какая-то новая интонация, почти обида. — Больше похоже на то, что взяла, что хотела, и выбросила, как одноразовую посуду. Хотя с ее стороны это несколько расточительно. Всегда считал себя прибором посерьезнее. Нгетальский нож, а не пластиковая вилка: контракты вскрывать, глотки резать, бумаги потрошить — я гожусь на многое. Ну или годился. Еще не понял, могу ли я вернуться к работе.

Он попытался по привычке потереть лицо ладонью. Рука дрогнула, налилась свинцом и осталась лежать на одеяле. Пальцы не сжались. Грей выдохнул. Сейчас лучше не дергаться. Будь он свободен, не факт, что сдержался бы, и просить отпустить его — все равно что одновременно дергать тигрицу за усы и спускать себя же с цепи. Пусть уж лучше так.

— Вы пришли меня убить?

Вопрос прозвучал буднично: ни обреченности, ни попытки выторговать себе жизнь — лишь факт, который следовало установить.

— Как? Я успел словить пулю — и хоть бы хны. Значит, обычные способы либо не работают, либо работают не так, как я этого ожидаю. Если отрубить голову, я сдохну?

За три недели это был первый собеседник, который явно знал больше него и при этом в туманной перспективе мог ответить на вопросы. Угроза смерти обстоятельство неприятное, но в работе случались и похуже.

Глупо было бы упускать случай.

— А она?

Следующий вопрос пришел сам собой.

— Со всеми одинаково или есть нюансы? Возраст, питание, группа крови? Может, от первой отрицательной начинаешь дышать огнем, а от второй положительной отрастает хвост и третья сиська на лбу. Я уже не знаю, что считать бредом.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Мецкэнетт вновь выслушивает ответы терпеливо, лишь изредка понимающе кивая или досадливо чему-то хмурясь. Запрет, надо же. Продуманно. Она думает попробовать развязать ему язык гипнозом, но он почти не работает против связи создателя и наследника.

Прорвавшийся в конце поток вопросов вампирша встречает лишь снисходительной улыбкой. Она не собирается на них отвечать, во всяком случае сейчас, но отмечает пытливую скорость ума. Это хорошо.
То, что человечек не скатывается до плача, угроз или мольбы о пощаде — тоже. Ей нравится.

На тот момент эльфийка уже прожила достаточно, чтобы жалкий червячок сострадания к чужой юдоли имел мало веса в принятии решений. Она пришла сюда исполнять свой долг, вот и всё.

— Детектив, — немёртвая улыбается почти уже нежно, — Я действительно пришла убить тебя.

Она немного помолчала, давая ему в полной мере осмыслить услышанное. Большой палец в тонкой перчатке любовно гладит украшенное яблоко на рукояти меча. Это доставило бы ей удовольствие. Ничто так не насыщает, как кровь бессмертных, даже таких молодых.

— Причина, по которой твоя сангвиарх… Та женщина, что несёт ответственность за твоё появление среди нас. Или, по крайней мере должна была. Так вот, причина, по которой она запретила тебе раскрывать её имя и личность, вовсе не в том, что она боится преследования с твоей стороны.
Дело в том, что у неё не было права тебя обращать. Не в этих землях. Правила нашего общества требуют умертвить вас обоих за это преступление.

Она немного лукавит: Лусса-Маар уже не в её юрисдикции, хоть местные кровососы и живут по тем же законам, и гоняться за “ушлой сукой” уже не её задача. Но раз последствие в лице её отпрыска оказалось здесь, с ним разобраться она должна.

— Ты не виноват, знаю. Тебе кажется это несправедливым. Но с ночи своего Обращения ты принадлежишь миру, законы которого сильно отличаются от тех, к которым ты привык. Покуда само наше существование находится под постоянной угрозой, мы не можем себе позволить оставлять такие поступки безнаказанными.

Да, ему действительно сильно не повезло влипнуть во всё это именно на Шантире.

— Формально, я должна привести тебя ко Двору и вынести вопрос о твоей дальнейшей судьбе на общее рассмотрение. Фактически – на этой земле я облечена достаточным объемом власти, чтобы вынести тебе приговор самостоятельно. Наши законы весьма однозначно трактуют исходы таких случаев. Сейчас ты просто обуза. Покинутый создательницей, неумелый, лишний голодный рот. Источник неприятностей, ни перед кем не ответственный. Нет, тебя нельзя просто отпустить или изгнать. Покинув нашу вотчину, ты просто станешь чьей-то чужой головной болью. А это… не по-добрососедски.

Она присела на край его кровати, точно и правда на ложе больного. Заклятие не будет длиться вечно, но пока некромантка ощущала в своих чарах достаточно силы, чтобы позволить себе эту вольность.

— Ты умный мальчик и понимаешь, что я продолжаю говорить с тобой не от большой любви к звуку собственного голоса, а потому что существует “или”.

Мец искренне любит свою родину не только за обретаемый ею здесь статус. Закрытый Шантир удивителен тем, что при всём его лицемерии, понятия традиции, чести и долга здесь действительно всё ещё имеют вес даже в посмертии.
Однако долг перед семьей она всегда ставила выше любого закона. А интересы семьи всегда заставляли посмотреть на ситуацию немного пошире.

— Хоть традиции и недвусмысленны, я считаю, что при исполнении наших законов следует учитывать контекст.
Я считаю, в тебе есть потенциал, уничтожать который сейчас мне кажется неразумным. Поэтому я могу взять тебя под крыло, если ты принесёшь мне клятву верности. Я стану твоим проводником по этой новой… жизни.

Есть у женщин, даже мёртвых, такая вот черта: если мужчина, на которого ты просто так не особо бы и смотрела, вдруг оказывается нужным кому-то ещё, получить его себе вдруг резко становится интереснее.
Мецкэнетт поправляет выбившуюся прядь чёрных волос и надеется, что это действительно хороший ищейка. У неё в арсенале ещё нет такой карты.

— Это непростое решение. Я всё же сильно рискую, если поручусь за тебя. Как твоя покровительница, я буду нести ответственность за тебя и твои действия. Если действия окажутся неразумными… ты за это поплатишься.

Упырица говорит это по-прежнему спокойно, без нарочитой угрозы. Только внимательно всматривалась в лицо прикованного к постели: мелькнёт ли в глазах тот маслянистый отблеск жадной готовности плута пообещать что угодно, лишь бы протянуть лишний день. Или ночь.

— Ты можешь обвинить меня, что это выбор без выбора. Понимаю. Но отныне твоё существование будет во многом более тяжёлым, жестоким и крайне несправедливым. Я с уважением отнесусь к тому, если этим трудностям ты предпочтёшь бесконечную пустоту небытия.

[Томас Грей]

Тяжелым, жестоким и крайне несправедливым.

Напугала ежа голой жопой.

Томас и при жизни не особенно катался как сыр в масле. Его били, в него стреляли, ему врали, им пользовались, а за право легально зарабатывать на всем этом еще пришлось семь лет отгорбатиться. Теперь, значит, добавилась кровь, бессмертие и какие-то Традиции.

Херней больше, херней меньше.

Но в чем эльфийка перед была права: выбор ему предложили паршивый. Умирать Томасу не хотелось — как минимум поэтому все эти недели он ни разу не попытался лишить себя жизни. В координатах Грея не существовало такой развилки, где самоустранение маркировалось бы лучшим исходом.

И дело было не в справедливости или ее отсутствии. Он вообще не считал произошедшее несправедливым. Данность — да, фатум — дважды да. В конце концов, если бы члены Гильдии задумывались о справедливости чуть чаще, чем раз в пятилетку, никакой Ассоциации бы не существовало. Томас был профессионалом и давно распрощался с иллюзиями.

А еще это до странного напоминало старт детективной карьеры. По лицу, несмотря на скованность в теле и специфику ситуации, стремительно растекся скепсис.

В свое время ему уже напиздели. В воспитательных целях, наверное, но сути это не меняло. И вот теперь ему опять объясняли, что можно умереть, а можно согласиться на работу с пока не вполне ясными условиями. Надо же.

Грей посмотрел на край одеяла, собирая услышанное.

Она могла говорить правду. Или половину правды. Или придумать Двор, закон, наказание, собственные полномочия и ту часть, где ее покровительство — единственный способ сохранить ему голову. Откуда ему знать? Еще несколько минут назад он даже не догадывался, что у таких, каким он стал, есть сообщество. Проверить слова эльфийки было примерно так же просто, как свериться с уголовным кодексом страны, о существовании которой тебе сообщили вместе с приговором.

Он попробовал пошевелить пальцами. Ничего — тело все еще не слушалось, будто налитое песком. Значит, оставалось говорить.

— Что такое "клятва верности"?

Грей не собирался себя обманывать: он наверняка играл с огнем — терпение Мец, судя по ее взгляду, не стоило испытывать слишком долго. Но отсутствие хороших вариантов еще не означало отсутствия выбора. Она могла потребовать клятву, могла приставить меч к горлу — право отказа все равно оставалось за ним, пока оставался он сам.

Томас сглотнул. Потом еще раз, уже понимая, что это не помогает: с каждой утекающей секундой думать становилось тяжелее. Женщина сидела слишком близко; взгляд сам собой сполз к ее шее и задержался на тонкой коже, под которой должно было быть то, чего ему сейчас хотелось куда сильнее ответов, условий и, если уж начистоту, собственного достоинства.

Он заставил себя посмотреть выше, на игру тусклого света на металле в ее ушах, но хватило его секунды на три.

Дерьмо.

Наверное, со стороны уже было видно, чего ему стоит весь этот разговор. Внутри давно нашелся ответ куда проще:

Да.

Слово уже вертелось на языке.

Да, конечно. Клятва, верность, покровительство, что угодно. Он подпишет хоть пустой лист, если в конце этого разговора ему дадут крови.

Томас стиснул зубы, снова сглотнул.

Нос. Можно смотреть на ее нос. Переносица, ноздри, блик на коже — прекрасные, совершенно безопасные вещи. Никакой тонкой кожи над сосудом. Ничего, что хотелось бы вскрыть.

Вот и смотри на нос, Грей.

— Я хочу жить. Но… вы сами сказали, что рискуете, поручаясь за меня. Вам вряд ли нужна клятва, которую я не смогу сдержать, а мне — контракт, условия которого я узнаю уже после заключения.

Ну же. Быстрее. Условия. Приказ. Что угодно. Или убей уже наконец.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Наблюдать за детективом было занятно. Мецкэнетт знала немало старейшин, готовых пожертвовать многим, чтобы вернуть то, что они потеряли, а он ещё нет.

Она видела, что желание, обуревавшее его, имело нечеловеческую природу; но то, как оно проявлялось, как он по-привычке ещё дышал и нервно сглатывал, как беспокойно водил глазами, как порывался сквозь паралич сделать ещё какие-то обычные жесты… Всё это привычки жизни, и он делал это естественно. Ещё не начал забывать, каково это – быть живым.

Упырица могла поспорить, иногда Грей всё ещё в моменты волнения прикладывал руку к груди, ожидая ощутить беспокойное биение сердца, или удивлялся, проснувшись, почему на улице ещё темно.

Он ещё не знает, что этим временем нужно наслаждаться. Однажды все эти чудесные мелкие черты начинают ускользать, пропадать, ты теряешь их и только тогда познаёшь, как ценны они были. Она встречала мертвецов достаточно старых, чтобы забыть даже самые простые живые черты – моргание, облизывание губ, отражение эмоций на лице.

Замечала она конечно и то, что в этом состоянии её достаточно просторечные по шантирским меркам изъяснения малость кипятят чужаку мозг.
А ведь тётушка её только неделю назад распекала, что она-де всякий раз, как из Каранты вернётся, так вечно болтает, как шваль подзаборная, аж уши в трубочку сворачиваются. А уши у них длинные, и трубочка получается внушительная.

— Формальность по большей части, — а ещё немного магии, и ей как раз нужно время подумать над формулировкой, — Её мы оставим до завтра.

Терпения ждать, пока всё услышанное пройдёт разные стадии принятия, ей пока хватало.
А ему хватало воли что-то уточнять. Очаровательно.

— О, да-да, дорогуша, сейчас, я как раз прихватила контрактик: сроки, должностные обязанности, форс-мажоры. Там всего страниц сорок двенадцатым кеглем, полистаешь?

Женщина насмешливо фыркнула. Думает просто отделаться?
Хотя эту предосторожность она ценит. Бездумное слепое согласие заставило бы её передумать.
Прикинув что-то, эльфка закатывает рукав; несколько быстрых нажатий – и подставляет ему браслет на предплечье, неудобно вывернув руку. Всё же артефакт предназначен не для угощения третьих лиц.

— Пей, — из открывшегося отверстия выливается отдающая на вкус медью жидкость. Это не сделает его положение менее плачевным, а возможное согласие менее вынужденным, но даже смертники достойны последней трапезы. Некоторые. Пусть и не до отвала.

Подождав, пока юнец не придёт в себя после утоления жажды, остроухая ровно продолжает:

— Я не собираюсь держать тебя на коротком поводке. Ищейкам на привязи не место. Когда сочту, что будешь готов – отправишься вольно жить свою новую жизнь и сам за себя отвечать. В наших общих интересах, чтобы этот момент наступил поскорее.
Мне же пригодятся твои навыки. Мне нет резона поручать тебе то, на что ты не способен, но я ожидаю полного сотрудничества, – короткий смешок, — Прости за грубость, но время от времени я буду тобой пользоваться, а ты мне не будешь отказывать.

Рукав аккуратно возвращается на место, закрывая браслет.

— Ты не будешь обязан мне вечно. Положим, лет десять? — она осеклась, — Тебе, должно быть, такие сроки ещё кажутся долгими, человек? Поверь, они пролетят быстро. Я надеюсь, твоё будущее не ограничится пустым выживанием и служением.

“Если ты столько протянешь”

— Устраивает?

Конечно не устраивает, что за вопрос. Но ничего лучше она ему не предложит.

Может, в полученных под давлением обещаниях мало цены. Наверное, будь эльфка хитрее и искушеннее в ведении переговоров, могла бы вывернуть так, чтобы новообращённый упырь сам предложил ей всё, что имел и умел, встречая согласие слезами радости.
Мец же в свойственной ей прямолинейной и по-своему честной манере смотрит на это иначе. Просто один из множества маленьких уроков. Вампиру надо учиться всякое проглатывать, такова уж не-жизнь.

[Томас Грей]

Кровь делала своё дело медленно, по-хозяйски, как человек, который знает, что торопиться некуда. Мир возвращал себе краски с краёв — сначала потолок, потом комната, потом наконец эльфийское лицо целиком, а не одна точка чуть ниже подбородка, на которой Томас последние несколько минут держал героическую оборону.

Прогресс. Небольшой, но чем-то приходится довольствоваться. Список личных достижений вампира на третьей неделе не_жизни и так был лаконичен, как эпитафия.

Мозги включались рывками — ни дать, ни взять древний генератор, которому сначала нужно несколько раз чихнуть, прежде чем он вспомнит, зачем вообще существует. Дозу ему дали ровно такую, чтобы перестать рассматривать чужую шею как единственно верное решение всех вопросов бытия. Не больше. Она явно знала в этом толк — ни больше, ни меньше, но придираться к объемам пожертвований сейчас не хотелось. Не из тех он был, кто горланил «вкусновато, но маловато» там, где изначально тебе положена была фига с маслом и перо под ребро, а не возвращение в мир адекватно соображающих.

Первые несколько секунд хотелось просто лежать и ничего не делать. Редкий случай, когда желания идеально совпадали с возможностями — спасибо параличу, услуга, о которой Томас, разумеется, не просил.

Выходит, действительно заинтересована в осмысленном диалоге. Будь ей нужно просто «да», не было бы смысла тратить на него даже каплю — воющий от голода Томас подписал бы что угодно не глядя, включая, вероятно, собственный смертный приговор с примечаниями мелким шрифтом. Вместо этого — накормила. Факт бесплатный, но ценный.

— Хм, — сказал он для начала. В основном, чтобы потянуть время и проверить, готово ли горло издавать осмысленные звуки.

Хотел «хм» — получил «хм». Уже хорошо.

Десять лет. Клятва. Полное сотрудничество. Время от времени я буду тобой пользоваться, а ты мне не будешь отказывать.

Вот это последнее ему нравилось меньше всего — из всех пунктов контракта единственный без потолка, без границ и, что подозрительно по отношению ко всем предыдущим условиям, без единой оговорки в его, Томаса, пользу.

— «Не буду отказывать», — повторил он вслух, чисто чтобы услышать, как нелепо это звучит вторично. — Формулировка щедрая. В основном по отношению к вам.

Он немного помолчал.

— Но допустим.

Не лучший контракт в его жизни. С другой стороны, первый, где альтернативой подписи было обезглавливание, — так что конкуренция среди прошлых предложений была, мягко говоря, нечестной, и стоит признать очевидное: планка внизу.

Десять лет — треть его прожитой жизни, отданная существу, чьё личное чувство времени, судя по всему, ближе к геологическому, чем к человеческому. Но по эту сторону кровати впервые за три недели сидел кто-то, кто знал, что с ним происходит, умел это останавливать и почему-то выбрал потратить на него кровь, а не меч. И у сделки, что немаловажно, имелся конец. Не бесконечность, не «пока не надоест». Дата. Пусть и взятая, скорее всего, навскидку.

Для контракта на крови — сойдёт.

— Ещё один момент, — Томас перевёл взгляд с потолка на неё. — Я тут собираюсь клясться вам в верности на десять лет, а имени вашего до сих пор не знаю. Хотя бы знать, кому сказать спасибо за… кхм, угощение, было бы неплохо.

Собака бы за такую косточку уже стёрла хвост об пол до кости. Мысль всплыла сама и некстати. Сначала Дел, теперь эта, вторая, говорила про ищейку, которую нельзя держать на цепи. Мир, судя по всему, вынес твёрдое коллективное мнение насчёт видовой принадлежности Томаса Грея — притом что сам он всю жизнь был скорее кошачьим человеком: уважал независимость, не подходил на зов и терпеть не мог всего, что туго обхватывает шею — ошейников, галстуков, шарфов, тугих воротников, а теперь, видимо, ещё и клятв.

Он фыркнул. Тихо, носом, без особого достоинства — впрочем, достоинства у него в последнее время оставалось немного, можно было расходовать не экономя.

Ладно.

Где-то среди прочих бесполезных истин, которые осели в голове детектива за годы полевой работы, валялась одна мысль некоего покойного философа: вся эволюция существовала ровно с одной целью — в конце концов произвести на свет рюмку коньяка с ломтиком лимона. Человек в этой схеме был вспомогательным материалом, черновиком, тем, что выбрасывают сразу после удачного эксперимента.

Если смотреть под таким углом, десять лет на побегушках у вампирши — не худшее, что случалось с биологическим видом. Видали и похуже эпитафии. У некоторых, например, эпитафии не будет вовсе.

— Устраивает, — сказал он наконец. — Если это всё.

Попробовал пошевелить пальцами.

Ничего. Ноль. Переговоры между мозгом и телом закрыты до дальнейшего уведомления, дата возобновления неизвестна.

Грей посмотрел на собственную неподвижную руку, потом снова на женщину.

— Руки жать будем?

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Упрёк в нечестности сделки заставил кровопийцу только пожать плечами.

—- Само собой. Что ж я, дура что ли, возиться с тобой за меньшее?

Может, ему повезет прожить достаточно долго, чтобы понять, насколько на самом деле щедрым было ее предложение. В их внегробном мире вполне обыденным было, когда наследники служили своим породителям вечность — или пока их связь не разрывала смерть.
Нередко совсем не случайная.

— Мецкэнетт Ксеф”Хаир, — едва ли чужеземец, конечно, понял бы, с кем разговаривает. Эльфка глянула на человека с лёгким налётом высокомерного пренебрежения, но в голосе его не отразила, — Не ломай язык, просто Мец. Как я могу обращаться к тебе? — она подглядела только фамилию.

Тяжкая сеть заклинания наконец истончилась и вернула молодому вампиру возможность не ограничиваться в своих проялениях лишь выразительными морганиями и скептическими гримасами.
Мец протянула ему тёмную руку:

— Рада твоему решению, — рукопожатие для женщины было крепким, но без бахвального стремления прохрустеть всеми пястьями собеседника, лишь бы показать, кто сильнее.

Что бы ни думал детектив сам про себя, а в эту ночь он действительно напоминал ей побитого брошенного пса, исподлобья глядящего на протянутую руку с обречённым боязливым неверием. Неудивительное состояние для брошенного неоната, но Мецкэнетт испытывала тайное облегчение, что сегодняшняя встреча закончилась так.
Расправляться со всяким тупорылым чмом всегда было легче.

— Отвечая на твой вопрос, — не отпуская руки, с каким-то блеснувшим в глазах шальным огоньком продолжила вампирша, — Декапитация действительно один из самых верных вариантов нас упокоить. Забавно при том, что, положим, несколько пущеных в голову пуль (серебрянных, кстати, не стоит бояться больше обычных) твоё тело вполне сможет выдержать и отрегенерировать, если будет иметь достаточно крови и времени. И если простреливший тебе башку будет достаточно глуп, чтобы не завершить дело, пока ты проникаешься бытием безмозглого слизня. Твоя сущность больше не заключена лишь в твоей черепной коробке, но, поверь, повреждать её всё ещё совсем не приятно.
Дело, видишь ли, в мистической связи нашего мозга и сердца… Лишаться второго я тебе по той же причине не советую. Хотя ради красивого жеста его и можно иной раз вырвать из груди, но лучше бы сразу вернуть обратно, а не вручать кому попало.

Это упырица подмигнула или забыла, что моргать надо двумя глазами одновременно?

— Это, конечно, не все способы, — прервавшись, эльфка отняла руку и деловито уточнила, — Глупости делать собираешься?

Она не выглядела напуганной этой перспективой. Хотя, очевидно, немного подзуживала.

[Томас Грей]

Свобода возвращалась упругими толчками. Сначала Томас пошевелил мизинцем. Потом остальными пальцами. Кисть отозвалась с некоторым запозданием, точно ещё решала, действительно ли снова признаёт его своим законным владельцем.

Он сжал кулак, разжал и только тогда принял протянутую руку.

— Метскеннэ…

Он запнулся, нахмурился и попробовал ещё раз:

— Мецкэнетт Ксефхаир. Мец, значит. Томас Грей. Можно Том. У моей матери фантазия была куда скромнее, зато запомнить легко.

Со второй попытки имя легло на язык вполне сносно. Всяко сноснее, чем…

— А что будет с ней? Вы сказали, умертвить должны обоих. Со мной понятно. А она?

Ответа на этот вопрос он дождался бы с особенным интересом, но пока Мец перешла к более практической части беседы. Томас слушал внимательно. Значит, несколько пуль в голову — ещё не повод списывать работу как выполненную. Серебро годилось примерно настолько же, насколько обычный свинец. Голову лучше отделять от тела, сердце тоже следовало держать внутри организма, хотя, судя по всему, это было скорее настоятельной рекомендацией, чем абсолютным требованием.

— Учту. Придётся пересмотреть планы на вторник.

Подмигнула она или просто забыла, что моргать принято двумя глазами? Томас решил оставить этот вопрос для более продвинутого курса.

— Естественно, — ответил он на вопрос о глупостях и, подумав, поправился. — Не собираюсь. Но наверняка буду. Я мужчина и имел достаточно дел с женщинами, чтобы знать: значительная часть мужских поступков с вашей точки зрения — идиотизм. Но намеренно нарываться не собираюсь, если вы об этом. Я хочу учиться. И желательно много. Что вообще с нами… мх, со мной произошло? Это некромантия? Магия крови? Болезнь? Что такое эта "сущность", о которой вы говорите? Где заканчивается физиология и начинается всё остальное?

Вернувшаяся подвижность напомнила ещё об одном: Томас всё это время обсуждал клятвы, казни и устройство загробного общества в весьма условно одетом виде. Самого его это не смущало, но ситуация и без того была достаточно странной.

— Минуту.

Если его всё-таки решили оставить в живых, штаны казались разумным следующим шагом.

Одежда помогла. Не настолько, чтобы Томас внезапно почувствовал себя хозяином положения, но достаточно, чтобы снова почувствовать себя Томасом Греем. Рубашка, брюки, куртка. Карманы. В одном обнаружился жетон Ассоциации, который он вытащил и принялся перекатывать между пальцами, прохаживаясь по комнате. Холодный металл приятно напоминал, что в мире ещё остались вещи, назначение которых ему известно.

— Кто такие сангвиархи? Что такое Двор? Сколько нас? Какие ещё есть Традиции? Кому я должен представляться и как узнать, чья территория? И, пожалуй, самое полезное: как вообще понять, что передо мной кто-то вроде вас? Вроде меня самого.

Он дошёл до окна, развернулся и только тогда сообразил, что всё это время ведёт себя как выходец нижних палуб. Даже нижних под нижними — там, где рос Грей, какие-то приличия блюлись.

— Я ведь вам ничего не предложил.

Вот для этого никакого знакомства с Традициями не требовалось. Гостеприимство было одним из тех немногих языков, которые понимали примерно на всех планетах: вошедшего под твою крышу следовало усадить и чем-нибудь накормить. Ну или напоить, что лучше. Видимо, даже если под крышу этот кто-то вошёл через окно и первым делом сообщил, что имеет законное право тебя убить.

Впрочем, на этот случай правила хорошего тона Томас помнил хуже.

— Кофе?

И осёкся. Кофе был человеческой привычкой. Мец вообще пила кофе? Томас понятия не имел. Сам бы сейчас от чашки не отказался — хотя бы ради запаха и привычного тепла в руках, если уж остальное его новый организм воспринимал как придётся. Но наливать себе одному было как-то по-свински. Некоторые правила переживали даже смерть.

Жетон перевернулся между пальцами.

— Вода? Или я прямо сейчас начал…? Понял. Никакой воды.

Прекрасно. За десять минут он успел узнать, что существует тайное общество бессмертных, получить смертный приговор, помилование и покровительницу — и уже боялся неправильно предложить ей напиток. Цивилизация всегда начиналась с какой-нибудь ерунды.

Двигаться и думать одновременно получалось заметно лучше. Жетон перекатывался между пальцами: ребро, лицевая сторона, оборот, снова ребро. Привычная мелкая механика держала мысли в строю, пока всё остальное норовило разбежаться.

— Кстати, много я уже успел… ну, сделать глупостей? И что из этого ещё можно исправить?

Последнее было важнее. Ошибки уже случились; пережёвывать их Томас смысла не видел. Гораздо интереснее было, осталась ли работа.

— Если за мной теперь нужно что-то подчистить, я помогу.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

— Тебя пощадить ещё можно, хоть это и вызовет недовольства, но её – нет, — если, конечно, эта безымянная не окажется кем-то достаточно древним и могущественным, чтобы хер класть на чьи-то законы.

— Увы, сложно вынести приговор непонятно кому по адресу чёрт знает где. Завтра, когда я буду официально объясняться, зачем подбираю чужие объедки, ты должен будешь рассказать о ней всё, что сможешь. Мы свяжемся с правлением земель, где она тебя обратила, и сообщим. Может, обратимся к чтецу крови. Вероятно, она делает это далеко не первый раз. Затем… будем решать, как поступать.

Невысказанное “она может избежать наказания, если окажется хитрее, быстрее, и свалит в другие края” читалось между строк очень ясно. Немного отличий в сравнении с людским правосудием.

Мец немного помолчала, прежде чем продолжить. Обычно сообщать это новообращённым запрещалось. Но, раз уж этот являлся непойми чьим ублюдком, прояснить стоило.

— Ты можешь испытывать к ней странную привязанность, несмотря ни на что. Даже желать защитить. Ты должен понимать, что это чувство принадлежит не тебе. Все мы делим частичку души, когда порождаем потомство. Когда её не станет, будет легче. Применить свои сыскные навыки с твоей стороны будет… разумно. Для демонстрации лояльности в том числе.

Комическое несоответствие избыточно высокопарных речей и обыденной обстановки вампиршу явно не заботило. Предоставлять хоть немного приватности и вежливо отворачиваться, позволяя спокойно одеться, Мецкэнетт даже не думала.
Щуплое человечье тельце нисколько эльфку не интересовало, но вот понятие совершения глупостей в её понимании подразумевало в первую очередь попытку воспользоваться свежеобретёнными знаниями и попытаться после всех заверений в благоразумии прострелить незваной гостье башку. Посчитать, сколько там пуль точно нужно для превращения в тыкву.
Хорошо, что в этих мыслях они с Греем не сходились.

— Всё вместе. Официально вампиризм считается болезнью магического генезиса. Мне не нравится определение “болезнь” или “вирус”, поскольку оно даёт ложную надежду на исцеление. Мы, по факту, некромантическая аберрация, вид ходячих трупов, питающихся кровью живых. Почти вся наша физиология во многом сверхъестественна, и это длинный разговор, но у нас не так много достоверных научных знаний о нашем состоянии. В основном потому что они используются только чтобы более эффективно нас убивать.

Вид у неё сделался весь какой-то меланхоличный и расфокусированный.

— Спроси меня, я бы назвала это не “вирус”, а скорее “проклятие”. Мы ведь противны миру Сатины. Как ещё объяснить, что свет нашего солнца и пламя, традиционные символы добра и очищения, для нас так губительны?..

Женщина вздрогнула. Стоило немного потерять концентрацию, и ей показалось, будто мальчишка исчез, пропал из чутья. Но вот он. Меж длинный бровей проявилась хмурая морщинка. Применил какой-то трюк, который и помогал эти ночи скрываться? Артефакт? Что-то среди одежды? Если сосредоточиться, вроде всё как обычно, но что-то изменилось.
Давать понять, что почуяла это, немёртвая пока не стала. Сперва поробует разгадать самой. А замешательство прикрыла раздражением от прорвавшейся словесной плотины:

— Шестеро, дитя, это хорошие вопросы, но имей терпение. Так вот… Что, прости?

Предложение она встретила с очень… вежливым удивлением.

— А ты его прям… пьёшь?

От следующего за кофе предложения уровень поднятия бровей достиг отметки “совсем дурачок?”, но выводы детектив сделал оперативно.

— Предпочитаю получать кофеин из кофеманов, — покачала длинноухой головой, — Можешь сварить, если тебе так привычно. Всё нормально.

Вряд ли, конечно, у залётного сыщика найдутся Гаэль Серрадо или Элусет Сидамо, не говоря уже ни о каких ферментированных в желудке слепого нага сортах, какие пил её брат на завтрак, но Ксеф’Хаир не собиралась выделываться. Если он не сунет ей под нос совсем уж откровенную кислую растворимую парашу, конечно. Её ввоз на Шантир вроде был незаконен.

Что она зато считала нужным, так это поднять другую деликатную тему.

— Ты ведь уже понял, что после обычной еды и питья нам нужно… прочищать желудок? — осторожно подбирая слова, поинтересовалась вампирша, — Твои внутренние органы больше не работают, и всё потреблённое остаётся гнить в желудке. Помимо очевидного неудобства от ношения в себе тухлятины, она ещё и здорово мешает усвоению нашей основной пищи.

Почти как уточнять у заморского гостя, понял ли он концепт оставленного в уборной бумажного рулона. Нет, он не для отзывов.

— Хотя со временем ты можешь научиться тратить выпитую кровь, чтобы возвращать себе подобие жизни. Тепло, румянец, имитация дыхания и… других физиологических функций. В том числе ощущение вкуса еды. Однако это затратно, и, положим, ужин из трёх блюд может легко обойтись в цену чьей-то отнятой жизни, — она повела плечами, — Некоторые из нас очень таким увлекаются, стремясь вновь ощутить себя живыми. Я нахожу подобный гедонизм зачастую чрезмерным. Не то чтобы совсем не прибегаю, но… Опять же, в конце эта кровавая рвота…

Породистый эльфийский нос брезгливо сморщился при этой мысли. Словом, хоть вопреки народным мифам, мертвецы и могли пройти испытание едой живых, оно сопрягалось со слишком большим количеством неудобств, чтобы часто баловаться.

Перевести тему оказалось кстати.

— Не слишком. Мне известно, что несколько раз ты не очень умело питался, и сосуды оказались болтливы. Наведения справок о покупке пакетов донорской крови для частного пользования тоже не приводит нормальных медработников в восторг. Это порождает разговоры и привлекает внимание, но пока не критично. Уляжется. Для необученного слётка не так уж печально.

Она наконец соизволила неспешно поднять благородный зад с чужой кровати.

— Возможно, мне следует знать о чём-то ещё?

[Томас Грей]

— Мне нравится запах. Там, где я вырос, была только сублимированная бурда, — Томас пожал плечами, на секунду задержав жетон в кулаке, чтобы снова возобновить его бег между пальцами. Не стал доставлять Мец удовольствия (или неудовольствия, ему не хотелось проверять, на каком финте её снисходительность к глупостям кончится) подтверждать, что состояние его было усугублено ещё и тем, что он все эти дни действительно весьма честно пытался есть: хоть кусок хлеба, хоть глоток кофе — и после всех этих кусков и глотков корёжило его знатно. Так что вчера и позавчера он просто дышал над кружкой, мучительно долго гонял напиток во рту и сплёвывал в раковину. Это дарило шаткую иллюзию контроля, успокаивало.

Было над чем подумать.

Делайла не вызывала в нём тёплых чувств. Но теперь, когда Ксеф'Хаир сказала, гнева и раздражения он в себе не находил тоже, хотя они явно должны были там быть. И что же: ему будет нужно убить её самому? Томасу не хотелось. Найти — да, вытрясти ответы, найти хоть сколько-нибудь валидную причину «почему я», хотя уже сейчас было яснее ясного: а нипочему. По стечению обстоятельств заказ взял он, по стечению обстоятельств оказался хуже, чем думал о себе, по стечению обстоятельств Делайла торопилась достаточно, чтобы не искать кого-то другого.

Всё, что он помнил из первых дней — что она торопилась. Даже как Ваэлю голову откручивал помнил зыбко — всё было в тумане от момента смерти до, фактически, дня, когда Том остался со своей бедой один на один.

— Вряд ли. Обо мне — точно нет, ничего интересного там не будет. А о…

Грей поморщился. Бессознательно забарабанил пальцами по бедру, сосредотачиваясь.

Но сосредоточиться было не на чем. Имя не шло, а следом за ним не шло почти ничего полезного.

— Нет. Сейчас — ничего.

Позже, возможно, вспомнится. Или найдётся. С находками Томас всегда управлялся лучше, чем с воспоминаниями.

***

Между этим разговором и заявленным «официальным объяснением» уместилось часов двенадцать, но все они слиплись в одни очень длинные сумерки: он спал, просыпался, слушал, как за тонкой стенкой кто-то с кем-то торгуется на языке, которого он не знал, снова спал. Потом за ним пришли.

На допросах он за свою жизнь бывал по обе стороны стола и в нескольких случаях — даже не вполне добровольно. Ни один, однако, не подготовил его к тому, что последовало дальше. К утру бесконечного, как ему казалось, мероприятия Грей окончательно перестал понимать, попал он под следствие, был принят в секту или по недоразумению получил роль в очень старой пьесе, где все остальные знали текст ещё с премьеры. Вся эта вампирская около-высокородная чушь звучала так, будто происходить это должно было с кем-нибудь другим. С людьми с родословными, фамильными склепами и привычкой говорить о проклятиях, глядя вдаль. Томас был мусором с нижних палуб Каллигарума, и семь лет мотаний по Сатине научили Грея работать, жрать и спать где угодно, но своим так нигде и не сделали. Даже смерть, как выяснилось, положения не исправила: теперь он оказался вечным туристом ещё и среди мёртвых.

Поэтому Томас держался старого, проверенного правила: спрашивают — отвечай, не спрашивают — не отсвечивай. По возможности следовало производить впечатление человека немого, незаметного и совершенно не заслуживающего дальнейшего интереса.

Получалось, вероятно, не очень. Но голова осталась на месте и Мецкэнетт, за которой он все время следил краем глаза, выглядела не настолько раздраженной, как могла бы.

Уже почти отпуская, между делом сообщили: лояльность его проверят. Не сегодня. Когда сочтут нужным и как сочтут нужным, потому что слово птенца, сделанного вне правил, само по себе не стоит ничего, а Двор предпочитает знать, чем именно владеет.

Томас вежливо поблагодарил, и примерно в ту же секунду решил, что с Шантира надо сматываться, и лучше бы с этим не затягивать.

Логика была простая и вполне рабочая: пока он живёт у них под боком, проверять его будут так, как удобно им. На расстоянии — только так, как получится. Он даже не собирался рвать связи или кидать концы в воду; прятаться от таких серьезных господ — слишком оптимистично даже для наглухо отбитых. Просто пусть оставляют заявки, как любые другие клиенты: через обычные каналы, с обычными сроками и обычной наценкой за срочность. Он ответит. Возможно, даже приедет.

Остальное, судя по брошенному Мец замечанию, предстояло попытаться наполнить хоть каким-нибудь полезным содержимым. Учить его уму-разуму Ксеф'Хаир явно собиралась лично, и отказываться Томас не видел причин.

Следующие несколько суток он тоже без дела не просидел. Вторая половина статуэтки наконец нашла покупателя и перестала мозолить глаза. Грей не любил эту уродливую хреновину ещё до того, как первой половиной ему проломили голову, а после знакомства с её практическим применением эстетических достоинств у неё определённо не прибавилось. Наличности зато прибавилось, и мир сразу сделался немного приветливее.

К ночи Томас притёрся быстро. Нахкарсис после заката нравился ему больше: холодок на коже, меньше людей под боком, меньше запахов, от которых теперь слишком многое хотелось. Рассвет тоже довольно быстро перестал быть проклятием и сделался сроком — время, к которому нужно закончить дела и оказаться под крышей. Со сроками Грей работать умел.

Далеко отходить от своей арендованной конуры он пока не рисковал. Есть снова хотелось, а выяснять без присмотра Мец, насколько далеко простирается его свежеобретённое самообладание, было откровенно ссыкотно. Она обещала научить его охоте. Томас терпеливо ждал.

Заодно обнаружилось ещё одно преимущество смерти: ничего не делать стало значительно удобнее. Можно было сесть и часов пять вообще не двигаться. Не затекала спина, не ныла шея, не требовали сменить позу колени. При жизни такой фокус ему не удавался.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Следующей ночью они приехали к изящному зданию – театр оперы, судя по афишам. В украшенные двери стрельчатой арки главного входа входили парами и тройками люди: вероятно, как раз скоро начнётся спектакль. Их путь (ну разумеется) вёл в переулок сбоку от здания, к служебному ходу, мимо молчаливого лакея, на лестницу, через узкий коридор с осыпающейся штукатуркой и связками старых декораций, прислонённых к стенам: картон с намалёванным замком, солнце из папье-маше, растерявшее осевшими хлопьями почти всю поталь позолоты.

Мец дала ему инструкции. Сдать оружие. Не использовать магию. Молчать. Быть паинькой. Просить пощады, когда ему вынесут приговор. Она вмешается.

Стены овального зала малого фойе украшены множеством зеркал в старинных рамах, отчего комната кажется больше, а стоящие в ней силуэты – многочисленнее.
На деле в зале собралось той ночью человек 20-30. Почти все действительно были людьми; во всяком случае при жизни. Между ними ловко снует разносчик напитков.

То, что в бокалах не вино, догадаться несложно. Вязкость и текстура не те. Да и цвет тоже.

Большинство гостей очень прилично одеты, но встречаются разные. Некоторые действительно похожи на богачей-сектантов, жрущих младенцев. Другие выглядят просто и даже приятно. В обращенных на Томаса взорах читаются странные эмоции. Живой интерес в одних, неприкрытое презрение в других. Но большинство смотрит равнодушно, оценочно. Как на скотину на рынке. Или на соискателя на собеседовании.

Разыграно всё было как запланировано. Приветствие, вступление. Обвинения, показания. Вежливые речи не слишком растягивают пояснения, а публика не выглядит особенно заинтересованной: случай, видно, не настолько уж из ряда вон, чтобы удивлять. Чьё-то ворчливое “голову с плеч и по домам, развели опять драму”.

Оглашение приговора. Прошение. Заступничество. Более громкая волна шепота, пара удивленных возгласов. Кто-то явно недоволен отсутствием кровопролития, но все явно заинтригованы. Кажется, даже выцветшие лица муз с потолочной фрески смотрят за ними внимательнее.

Точно ролевая игра какого-то тайного сообщества. Конспирологи были бы в восторге.

Томас точно мог бы запомнить, что Мецкэнетт там бал не правила: но вот кто был той фигурой, что принимала решения, осталось бы для молодого вампира загадкой. В памяти вместо него – неё? – оказалось лишь неясное пятно без имени, пола и внешности. Будто кто-то грубо смазал пальцем портрет на свежем масляном этюде, и так на каждом кадре воспоминаний.

Помилование. Объяснения, обещания. Ему нужно наполнить филактерию своей кровью и повторить несколько слов присяги. Может, однажды, если кто-то достаточно прозорливый и болтливый внимательно всмотрится в его ауру, узнать, что в неё на десять лет вплетена тонкая ниточка спящего проклятия, которая разовьется в тяжелое полотно, если однажды многоуважаемая серра Мецкэнетт Ксеф’Хаир вдруг сочтет, что он её предал.

Но пока она просто выглядела утомлённой, когда всё закончилось. Вручив свёрток, в котором обнаружились три запечатанных пакета без этикетки, наполненные красной жидкостью (по 450 миллилитров каждый, явно не томатный суп), пообещала прийти через пару ночей.

До дома очень не по-джентельменски не подвезла. И это после всего, что проделала.
Но хоть вызвала такси.

***

В обещанный срок оказавшись по ранее посещённому адресу, легко оттолкнувшись, упырица оторвалась от земли и неторопливо воспарила вверх. Оказавшись на высоте знакомого окна, постучала ногтём по стеклу и молча указала пальцем вниз. Спускайся, дескать.
Что мешало этой немёртвой не выделываться и нормально зайти через дверь, оставалось загадкой.

***

Внизу она обнаружилась задумчиво крутящей в руках пёстрый бутон мирабилиса, сорванного где-то по пути. Вся эта возня с новообращёнными и разъяснениями правил новой жизни, особенно в стенах родного города, неизбежно отправляла мысли кататься по рельсам воспоминаний о собственном становлении, ложилась на плечи противной, унылой хандрой.
Лучше бы она его тогда просто съела, честное слово.

Завидев своего не заставившего долго ждать подопечного, смяла и выбросила под ноги цветок. Выглядела Мецкэнетт сегодня уже не так церемониально-вычурно, как в прошлые встречи.

— Идём, дитя, погуляем. Полагаю, ты давно созрел для перекуса, — эльфка по-свойски подхватила его под локоть и неспешно увлекла за собой, — Расскажи мне, как ты питался?

[Томас Грей]

К приходу Мец Томас был готов.

Что именно это означало, он понял не сразу. Оделся — допустим. Проверил карманы — разумно. Почему-то помыл голову.

Последнее обстоятельство обнаружилось уже тогда, когда за окном возникла Ксеф'Хаир.

Грей уставился на неё через стекло, машинально провёл ладонью по ещё чуть влажным волосам и впервые задумался, существовал ли вообще дурной тон для выхода на охоту. С грязной головой? В несвежей рубашке? Следовало ли надушиться или, наоборот, это мешало делу?

На свидания он собирался проще. И уж точно никогда перед ними не волновался.

Мец показала вниз.

— Ага.

Томас кивнул и пошёл к двери.

На улице было холоднее. Где-то неподалёку жарили что-то мясное. Грей машинально втянул носом воздух и почти сразу потерял к запаху интерес. Подхваченный под локоть, он без сопротивления двинулся вместе с Мец.

— Консервы в основном. Я готовить не очень люблю. Кофе. Если есть выбор — сладкое. Пирожные такие, знаете, длинные, с кремом внутри…

Он замолчал.

Несколько шагов ушло на осознание.

— А.

Ну да.

Разговоры о еде теперь тоже требовали уточнений. Томас нахмурился, перестраиваясь на ходу.

— Кое-как.

С этим ответом он чувствовал себя уже значительно менее уверенно.

— Но была одна девица с… — Грей осёкся вторично, теперь уже по совершенно другой причине. Поджал губы, подумал — и всё-таки облизнул их. — В общем, мы совместили приятное с полезным.

Ладонь сама собой сложилась так, будто в ней находился маленький бокал. Томас чуть приподнял воображаемый сосуд в молчаливом тосте, после чего убрал руку в карман. Кажется, подробностей вполне хватало.

Некоторое время он шёл молча, разглядывая улицу впереди. Потом покосился на Мец.

Положение подопечного еще не успев начаться начинало его несколько тяготить. Не сама необходимость учиться — с этим как раз всё было в порядке. Томас не знал об этом мире ничего, а Ксеф'Хаир — кажется, что всё, тут даже спорить было не о чем. Но когда тебя забирают из дома, ведут за ручку и собираются показать, как правильно кушать, очень трудно не почувствовать себя лет на тридцать младше.

— Слушайте, а здесь… у вас, кхм, нас вообще принято угощать даму?

Вопрос прозвучал несколько изящнее, чем Томас себя чувствовал.

Он чуть повёл плечом и сунул руки глубже в карманы.

— А то мне уже неловко. Вы меня учите, кормите, так скоро глядишь выяснится, что мне ещё слюнявчик нужен. Я бы пригласил вас на ужин. Как приличный человек. Но… пока не знаю ни куда приглашать, ни кого заказывать.

Томас чуть помедлил.

— Возможно, за намерение мне полагается хотя бы полбалла? А если подскажете, как довести его до исполнения, обещаю в следующий раз выступить полноценным кавалером.

Он подумал ещё секунду.

— В исключительно светском смысле этого слова, разумеется.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Неспешно увлекая своего подопечного куда-то в переплетения улочек, где узкие трёхэтажные дома с покатыми черепичными крышами всё более сменяются высотной застройкой, меланхоличная вампирша на ходу недоумевающе на него покосилась. Томасу сегодня вообще предстояло собрать целую коллекцию скошенных взглядов разной степени удивлённости, впору хоть бинго собирать. Первый выдался сперва озадаченным, затем снисходительно-насмешливым. Субтитров на половине лица для понимания вроде хватило.

Следующий получился уже ехиднее, с прищуром над приподнявшимся яблочком серой щеки:

— Способ интересный, но тебе таких девиц потребуется за ночь штук тридцать. Язык сотрёшь быстрей, чем наешься.

С новым поворотом в боковой проход ночное небо над головой превращается в неровную полосу над водостоками. Из решётки в стене поднимается пар, пахнущий прачечной и чем-то кислым, а стёртая поколениями шагов брусчатка залатана асфальтовыми заплатами.

На третий раз выгнулась длинная бровь:

— Как и в смертной жизни – только если имеешь на неё виды, — Мецкэнетт тихо хмыкнула, — Хотя ближайшие лет двадцать большинство дам скорее попытаются сожрать вместо закуски тебя.

Четвёртый раз одним косым взглядом не ограничился. Замедлившись, эльфка повернулась к человеку уже в полкорпуса, не отпуская взятой под локоть руки. Выглядела она уже не столько удивлённой, сколько даже растерянной. Несколько раз озадаченно моргнула, осознавая услышанное.

Он её что, на свидание приглашал?

Шестеро, при жизни у парня наверняка были интересные отношения с мамочкой.

Собравшись, остроухая стёрла с лица ненужные эмоции. Окинув мокроголового упырёнка долгим взглядом, изогнула в улыбке края тонких губ.

— В ночь, когда сумеешь проставить мне ужин, а после всё чисто прибрать, я смогу быть уверена, что достойно тебя обучила. Тогда заслужишь целую десятку.

Она отвернулась, возвращая внимание дороге. Не стала напоминать, что к её усилиям не стоит относиться иначе, чем как к вложениям в актив. И что нянчиться она с ним собирается лишь до той поры, пока не убедится, что неумелый пащенок не подставит её, впадая в безумие от неспособности себя прокормить.
Хотя если бы лояльность всегда покупалась парой часов и тремя пакетами крови, Ксеф’Хаир затаривалась бы оптом.

— А способов существует множество, и мало кто ограничивается одним. И главная твоя задача – перестроить ум свой так, чтобы искать и замечать удачные возможности. Я ознакомлю тебя с основными.

Теперь слева тянется глухая кирпичная стена с ржавой пожарной лестницей, обрывающейся на высоте двух этажей. В нише у чёрного хода какой-то бедолага спит, свернувшись на подстеленном картоне: рваное пальто, натянутое до подбородка, рядом пустая бутылка в бумажном пакете. Он тяжело сопит, во сне что-то невнятно бормочет и дёргает ногой.
Остроухая чуть поводит в его сторону головой, и следующие её слова уже раздаются у детектива прямо в голове:

«Нищие, бездомные, уличные шлюхи и беспризорники – трущобы и гетто в самых разных уголках Сатины полнятся доступной добычей для прозелита вроде тебя. Даже если слажаешь, отребье мало кто слышит и ищет. Возлюби слабоумных и будь осторожней с торчками. Глотнёшь из фентанильщика – и на часок приляжешь с ним рядом.
На крайний случай под рукой всегда есть животные, но кровь их слаба и пресна, точно пустая овсянка. Хотя некоторые убогие моралисты-крысососы умудряются существовать так годами... Ну как, не возникло порыва подкрепиться?»

Она бросила презрительно-издёвчатый взгляд на стайку грязных грызунов, беззастенчиво копошащихся рядом с мусорным баком, совершенно не смущённых присутствием людей.

«Всё зависит лишь от низости стандартов и широты возможностей. А раз твоё дело подразумевает мотания без собственных угодий, составить конкуренцию уличным котам тебе, поверь, однажды придётся»

Сейчас же благородная эльфка невозмутимо проплыла мимо, огибая поблескивающую радужной плёнкой лужу.

«Я тебя, конечно, не собак душить вытащила. Кровь, полученная тебой при обращении, несёт в себе не только проклятие голода, но и множество разных даров. Уже начал больше нравиться себе в зеркале, а? Смерть многим к лицу.
Основной же навык, которым тебе стоит овладеть для охоты, заключается в обращении силы жажды не в укус, а в приказ»

Она ненадолго задумалась, подбирая слова.

«То, что знаешь о гипнозе фокусников, все эти раскачивающиеся маятники и бархатные голоса, можешь сразу забыть. Мы подавляем, а не убеждаем.
Чтобы коснуться чужой воли, тебе нужно разбудить свою кровь. Она течёт лениво, пока ты спокоен – но стоит вспомнить вкус, представить биение пульса под чужой кожей, и она сразу откликнется. Не сдерживай это чувство поначалу. Пусть голод поднимется к горлу, к глазам. Ты почувствуешь, как немного застывает лицо, как взгляд становится тяжелее.
Глаза - это дверь. Не потому что в этом есть метафоричная мистика, а потому что смертные веками эволюционировали бояться взгляда хищника, и их разум всё ещё помнит этот страх.
Затем… Мне сложно это описать. Если был магом, поймёшь меня лучше. Ты почувствуешь это в чужой голове, то место откуда рождается сопротивление, упрямство, инстинкт убежать. Ты можешь их подавить. Лишить слабого воли. Можешь отдать простой приказ. Не нагромождай слова и условия, краткость здесь – сестра таланта»

Вампирша остановилась, развернувшись к молодому сородичу лицом к лицу. Где-то через пару поворотов приглушенно гремела музыка, слышались смех и разговоры на улице, но тут было безлюдно и темно. Только тусклый фонарь над железной дверью впереди отбрасывает на мокрый кирпич бледный круг.

— Давай. Потренируйся на мне. Не бойся. Попробуй принудить меня что-нибудь сделать.

Затаённая на дне алых глаз подначивающая искорка точно не облегчает задачу. Играется ли она, провоцирует или наслаждается реакцией? Или же это какое-то испытание, и Мецкэнетт хочет, чтобы её подопечный проявил характер? Все варианты кажутся одинаково вероятными.

[Томас Грей]

На крыс Томас посмотрел с таким выражением, будто Мецкэнетт предложила ему облизать сливную решётку.

— Я, конечно, не гурман, но до такого гастрономического отчаяния пока не дошёл. И не сказал бы, что стал больше себе нравиться. Я всё-таки убеждённый гетеросексуал.

Он покосился на спящего в нише бедолагу. Тот захрапел, всхлипнул во сне и затих. Живой, тёплый, совершенно беззащитный.

Грей сглотнул.

Пустой желудок, слабость, раздражение, неприятная сосущая боль под рёбрами — ретроспективно с обычным человеческим голодом можно было договориться, но новое ощущение никак не желало ограничиваться желудком, разбегалось по телу упругими ледяными толчками.

Чужое сердцебиение чувствовалось почти физически. Где-то под грязным пальто кровь проталкивалась по сосудам, и Томас знал об этом с пугающей точностью. Взгляд сам нашёл шею спящего. Рассудок услужливо подсказал, где удобнее рассечь кожу, чтобы кровь не била фонтаном и было удобнее пить, как обездвижить, чтобы не дергался.

Он с усилием отвернулся, сунул руки в карманы в поисках привычного успокоения, нащупал острый угол собственного жетона и немедленно уколол палец.

— Тьфу.

Жетон отправился поглубже. Томас поспешил за наставницей, зацепился носком ботинка за выступающую брусчатку, споткнулся и едва не налетел на неё. Удержав равновесие, наступил на соседний камень и получил порцию ледяной воды прямо в ботинок.

Прекрасная ночь.

Глаза — это дверь.

Из всего объяснения Мецкэнетт именно здесь его скепсис несколько поубавился. Ментальная магия не была для него новостью: Томас умел касаться чужого сознания, вкладывать одни воспоминания и вытягивать чужие — в работе без этого было никак. Только до сих пор делал это привычным способом: через дисциплину, сосредоточенность, точное усилие. А теперь выяснялось, что его новая природа предоставляла собственный инструмент.

— Что, всё ещё стоит вас бояться? — Томас хмыкнул. — Учту.

Получилось вполне непринуждённо: и хмыкнуть, и даже пожать плечами. По крайней мере, он на это понадеялся.

Мецкэнетт он, конечно, побаивался. Достаточно хорошо представлял, на что она способна, и не обольщался насчёт собственных шансов, случись что-нибудь не то. Ему и самому доводилось превращать чужие мозги в фарш — помнил, как легко иногда поддаётся чужое сознание, как внезапно исчезает сопротивление и насколько необратимым может оказаться одно неосторожное усилие. Не было сомнений, что она легко его опрокинет, ведь превосходила Тома и возрастом, и силой, и опытом, пускай и стояла совершенно спокойно, словно приглашала его не вторгнуться в собственную голову, а угоститься конфетой.

От этой невозмутимости под ложечкой неприятно похолодело.

Он выпрямился, заставил себя убрать с лица остатки настороженности и встретился с Мец взглядом.

Первым побуждением было действовать по привычке: нащупать присутствие другого разума, отыскать точку приложения силы. Но эльфийка говорила о другом.

Разбудить кровь.

Он попробовал вспомнить вкус.

Сука.

Получилось до омерзения подробно. Тепло во рту, густота, скользящее движение по языку. Голод немедленно воспользовался предоставленной свободой: пустой пищевод сократился вслед за несуществующим глотком, в животе болезненно стянулось, все тело взвыло, будто под кожей прокладывали новые сосуды, которых там отродясь не было.

Мир вокруг приобрёл неприятную глубину. Сквозь запах сырой кладки, мусора и канализации проступило нечто другое — живое, солёное, тёплое. Где-то за стеной кто-то прошёл по лестнице. Томас не видел человека, но представил, как под одеждой двигаются мышцы, как кровь ускоряется при каждом шаге. Во рту собралась слюна.

Он вдруг обнаружил, что стоит, слегка подавшись вперёд, словно собирается идти на этот звук. Дернулся назад и тут же встретил затылком водосточную трубу — она торчала из стены под совершенно нелепым углом, словно её специально установили здесь, чтобы портить людям жизнь.

— Я ещё не закончил, — предупредил он Мец, поднимая ладонь и морщась. — Мозги, видимо, только с толкача заводятся. Сейчас.

Следовало поменять порядок: сначала определить цель, затем найти способ подчинить ей возникшую силу.

Старая школа ментальной магии учила искать сопротивление, а годы практики добавили: гораздо легче направить уже существующее побуждение, чем создать его из ничего. Чужая воля редко представляла собой сплошную стену. Скорее клубок желаний, привычек и противоречий, где каждое движение натягивало одни нити и ослабляло другие.

Разумеется, можно было приказать что-то простое. Типа поднять руку. Только зачем Мец её поднимать? Какой смысл сильной, опытной вампирше повиноваться ученику, который едва научился не бросаться на прохожих?

Нет. Ему требовалось не случайное движение, а осмысленное действие. Такое, которое она и без него была готова совершить.

Томас потянулся к её сознанию осторожно, почти поверхностно. Не взламывать, не обыскивать. Уловить направление мысли, найти готовое желание и слегка изменить его течение.

На мгновение он замер. Сморгнул. Нет, вот эти вещи его не касались — Томас благоразумно отвёл внимание, даже ментальная магия, по его мнению, не отменяла хороших манер, особенно в отношении существа, которое могло за нарушение этих манер сделать из него учебное пособие по анатомии.

Но одну вещь он знал и без всякого анализа: эльфийка хотела его обучить. Значит, нужно было заставить её сделать то, что она и так собиралась, но не в ответ на просьбу ученика, а вопреки собственному решению распоряжаться ходом урока.

Мец объяснила, как пробудить силу, как прикоснуться к чужой воле и отдать приказ — с этим Томасу всё было более-менее понятно. Но как убедиться, что приказ действительно сработал, а не просто совпал с чужими намерениями? В привычной себе ментальной магии Грей умел распознавать следы собственного вмешательства. Здесь же он едва научился чувствовать новую силу и пока не представлял, как отличить её действие от удачного стечения обстоятельств.

Для начала стоило выяснить, чего она вообще хочет. Не лезть глубже, чем необходимо, — просто нащупать ближайшее побуждение и подтолкнуть его к действию.

«Скажите, чего вам сейчас хочется».

Нет, слишком широко. Ещё предложит ему его же собственную голову на блюде.

«Куда вы хотите пойти? Назовите место».

Он удержал мысль, осторожно усиливая нажим. Не создавать желание с нуля, а вытянуть наружу то, которое уже существовало.

«Предложите мне пойти туда. Сейчас».

С козырька над ними сорвалась накопившаяся вода и с мокрым шлепком обрушилась ему за шиворот. Томас вздрогнул, сосредоточенность рассыпалась, приказ оборвался.

— Хорошо бы там было сухо, — пожаловался он вслух, брезгливо оттягивая мокрый воротник.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Это всё ещё завораживающе: наблюдать, как человеческая натура сталкивается с той, иной, ей ещё непривычной. Как в первые разы где-то на дне чужих глаз что-то начинает медленно разворачиваться, как огромная рыба под толщей воды.

Конкретно эта, кажется, была велика настолько, что движением хвоста сбивала человека с ног. Ксеф”Хаир нашла в себе достаточно воспитанности, чтобы не уделять этой нервозной суете лишнего внимания.

Немёртвая чувствовала, как в распахнутые двери темноты её сознания пробирается чужая воля, осторожно, ищуще шарит, ощупывая вслепую очертания того, что ожидало в этой темноте. В этом соприкосновении голодных натур, походящем на знакомство двух хищных зверей, один из которых согласился притвориться добычей, было что-то куда более личное, чем в обычном вторжении в чужой разум.

— Хочется? — этом повторила Мецкэнетт, будто пробуя слово на вкус. Чуть дрогнули уголки губ – то ли в удивлении, то ли в одобрении. Ответ, правда, озвучиваться не спешил.
Промедление было вызвано совсем не сорвавшейся концентрацией или сопротивлением чужому указу; у эльфки определённо хватило бы сил закрыть свой разум от этого посягательства, но из любопытства она, поддаваясь, позволила чужой воле обволочь и направить сознание.

Просто в том месте, где содержались желания, обнаруживалась лишь пустота.

Долг, вина, обязательства, расчет, ожидания, предписания, соответствия, осторожность, потребность, необходимость, — всё это определяло её нынешние ночи в куда большей степени, чем такая мелочь, как собственное “хочу”.
Расфокусированно глядя куда-то сквозь Томаса, нежить пыталась отыскать в себе хоть тень устремлений. В повисшей тишине так громко капала вода, таким близком казался отдалённый гул музыки…

— Присоединимся к ним? — выпалила вампирша быстрее, чем осознала порыв. Усмехнулась кривее.
Ну и ну. Как банально. Ей полагалось бы иметь уже более тонкие вкусы. Толпа пьяных и обдолбанных смертных, качающихся, прыгающих и извивающихся на танцполе, будто завтра не наступит, есть только эта ночь, только сейчас, только экстаз. Ей правда только и хочется, что ненадолго ощутить себя частью этого лишённого сознания многоголового существа?

Или в ней просто не осталось уже ничего, кроме подспудных компульсий той части, что заставила бы и стоя на коленях вылизывать алый струп из щелей брусчатки, не беспокоясь, что портишь при этом свой лучший костюм у всех на виду? Разве не всё к тому сводится? Открой любую дверь. Неважно. В этом кошмарном лабиринте развлечений всякий коридор ведёт в комнату для кормёжки.

Мецкэнетт моргнула, будто сгоняя плёнку с глаз. Мальчишка хорошо справился, даже учитывая, что она ему подыграла.

— Я собиралась для начала отвести тебя в парк, — она чуть опустила подбородок, в оценивающе глядя из-под бровей, и продолжая вновь мысленно, — Но если ты полагаешь, что у тебя хватит самоконтроля, чтобы не потерять голову от биения нескольких сотен сердец, гоняющих кровь в разгоряченных телах, — упырица протянула руку, смахивая с чужой куртки капли воды и магией избавляя от влаги и грязи, — То это тоже отличное место.

[Томас Грей]

Похоже, что получилось?

Томас часто заморгал, прислушиваясь одновременно и к почти сердечному, глухому, будто из-под крышки гроба, ритму музыки, и к себе самому, бегло облизал губы. В чем-чем, а в самоконтроле он был уверен на ноль без палочки: терпением Грей, конечно, как он сам считал, отличался почти феноменальным, но не питал никаких иллюзий по поводу иных стоических качеств. Тем хуже, что «терпение» было скорее следствием настойчивости и упрямства. А настойчивость и упрямство помноженное на желание вылакать кого-нибудь досуха…

— Идем.

Потеряет ли он голову? Скорее да, чем нет. Но охота в парке отдавала чем-то эксгибиционистско-маньячным, с перспективой закончить вечер в дешевой криминальной хронике, а сложные условия всегда были лучшим способом учиться. В крайнем случае, пришьет его в туалете. Сомнительный способ сдохнуть, ну может повеселятся напоследок.

Путешествия по мирам Ядра научили его одной нехитрой истине: что-то, а клубы были везде плюс-минус одинаковыми. Открытая дверь встретила сперва дыханием темноты, липкой и утробной, а после спустя коридор и две шторки из полосок пвх — плотным коктейлем пота, мускуса, парфюмов, табака, и эта плотскость помноженная на пульсирующую светомузыку словно дала пощечину, моментально оглушила. Том обернулся на свою спутницу голодно и растерянно одновременно, чуть прищурился, довольно покачивая головой. Очень плохая музыка. То, что доктор прописал.

Мимо проплыла стайка сирен в золотистом и бронзовом люрексе, задели его острыми локотками. Брюнетка, влажновато подмигнув, утянула подружек дальше на танцпол, смешиваясь с толпой, точно в бурлящем котле растворилось несколько золотых монет.

Грей подцепил пальцами пуговицу на воротнике, давая себе больше воздуха.

Ну и правда. Отличное место.

Голодная часть под ребрами довольно заурчала, предвкушая банкет. Казалось, еще немного — и что-то зубастое начнет скрестись изнутри по грудной клетке, требуя выпустить его наружу. Но, как ни странно, в помещении было… почти легче? Ритм электронщины резонировал внутри, мешал сосредоточиться на конкретном человеке, делал толпу частью Томаса, а Томаса — частью толпы. Бас проходил сквозь пол, отдавался в коленях, поднимался к ребрам. Между вспышками стробоскопа лица возникали и исчезали, мертвенно-бледные в резком свете, чужие руки скользили по чужим плечам, кто-то смеялся, запрокинув голову и обнажив беззащитное горло, кто-то целовался, совершенно потеряв представление о времени. Хотелось просто раствориться среди них. Двигаться, пока музыка не вытеснит из головы все остальное. Или это адреналин? Говорят, он делает или веселым, или злым. Грей чувствовал себя зло-веселым.

В иных обстоятельствах он бы или сразу же двинул на бар, или удрейфовал к уборным — там всегда можно было разжиться чем-то типа кайра или чем полегче, но учитывая спецэффекты после экспериментов с кофе, такой досуг откладывался.

«Ну что, потанцуем?»

Томас покосился на танцпол, где толпа сходилась и расходилась в пульсирующем свете, словно огромное многоголовое существо то сжималось, то расправляло свои бесчисленные конечности, и криво усмехнулся.

«А то стоять и выбирать, кого бы съесть, — как-то крипово. Повеселимся».

Он протянул Мец руку и, едва почувствовав ответное движение, увлек ее за собой.

Толпа сомкнулась вокруг них почти сразу. Влажные от пота плечи, обнаженные спины, скользящие по чужим талиям ладони. Свет дробил лица на резкие, сменяющие друг друга выражения: зажмуренные глаза, приоткрытые рты, улыбки, возникающие на долю секунды из темноты. Воздух казался густым от жара разгоряченных тел, почти сладковатым, как в мясной лавке, а люди двигались так тесно, что уже не всегда можно было разобрать, где заканчивается один смертный и начинается другой.

Томас пропустил мимо себя чью-то поднятую руку, увернулся от девушки, танцевавшей с закрытыми глазами, и обернулся к Мец с широкой лихорадочной улыбкой, даже не пытаясь маскировать оскал. Чужое тепло било в затылок, каждый случайный контакт отзывался мучительным желанием вспороть чужую артерию. Но музыка подхватывала это возбуждение, превращала в движение, и впервые за вечер ему не хотелось с ним бороться.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

Плохая идея.

Возможно, ужасная. Она видела это в лихорадочном блеске глаз, слышала в слишком поспешном ответе. Это ведь будет так глупо: потерять своего протеже спустя всего пару ночей, как она за него впряглась, просто потому что сама же имела глупость пригласить этого щенка, этого никчемного торопливого стервятника, лишь на шаг опережающего свой полный крах, прямиком в переполненную кормушку. Почти идиотско. Если он облажается в парке, на набережной, в подворотне, это будет его проблемой. Если там – уже её. И не только.

Но она предложила сама.

Снаружи клуб ничем не выделялся: кирпичная коробка, зажатая между складом и прачечной, лишь на главном фасаде слабо облагороженная архитектурными изысками позапрошлого века. Железная дверь, обклеенные слоями старых афиш, плакатов, стикеров и записок стены, вышибала с безразличным лицом. Последний писк ночной жизни этого островка цивилизации в пучине застоя феодальной луны. Здание пережило по меньшей мере две полные смены состава городского совета, один пожар и дюжину мелких проклятий; увеселительные заведения сменяли друг друга – салоны становились танцзалами, оборачивались подпольными барами, забегаловками, свинг-клубами, и, наконец, этим. Обёртки не важны: в любом медвежьем углу Сатины существуют места, куда могут прийти молодые, чтобы продемонстрировать, какие они бунтари. По крайней мере, пока не кончатся отложенные на эту ночь деньги. Они хотят ощутить вкус ночи и жизни, и они тоже. Пересечение их интересов естественно, но ирония ситуации скрыта от одной из сторон.

“Подобные кормушки почти всегда уже кому-то принадлежат. И не все хозяева рады гостям – мы не одни такие умные. Всегда держи это в уме”

Эта, конечно, не была исключением. Мец ощущала присутствие местного любителя поставленных зрелищ и молодых тел. Где он, за столиками второго этажа? За пеленой чёрного стекла приватной ложи? Вежливость требовала испросить позволения.
Ксеф’Хаир не была уверена, что нынешний хозяин этого места был хотя бы зачат, когда она впервые попробовала крови. Она не просила разрешения у тех, кто младше её сапога.

Усмехнувшись, эльфка позволила себя увлечь. Мальчишка вёл себя так, будто это он здесь кого-то выгуливал, и это было забавно.

“Что ещё посоветуешь, детка?”

Ей не нужно было глазеть, чтобы подмечать тех, кто мог подойти. Хватало и беглого взгляда. Девчонка в серебряных блёстках у дверей туалета, со смущенной улыбкой, пустой банкой пива и ищущими глазами; её друзья явно давно затерялись где-то в толпе танцующих. Мужчина с кольцом на пальце, растекающийся на стойке бара. Подросток с кучей цветных неоновых браслетов на руках и ногах, ритмично извивающийся в углу, явно слишком юный для клубов. Парень, сидящий на полу спиной к стене и обхвативший голову руками, подобрав колени к груди, явно в разгаре бэдтрипа. Такой точно не сможет ни сопротивляться, ни хоть что-нибудь вспомнить; но Мец даже отсюда чувствует, как бурлит его кровь, как бешено бьётся сердце. Нет, она сегодня точно не в настроении для стимуляторов.

Но она ведь пришла сюда повеселиться, не так ли?

Держась за холодную руку, немёртвая протискивалась мимо танцующих, уверенно пробираясь вглубь пульсирующего тесного чрева беснующегося многоликого монстра. Сегодня он барахтался, утопая, не в тумане искусственного дыма, а в воде; не в настоящей, конечно, но чары были сплетены добротно. Казалось, что толпа танцует на дне, а где-то высоко над их головами покачивается поверхность. Свет преломляется сквозь нее, скользя дрожащими сетями бликов по лицам, плечами и вскинутым рукам. Под потолком медленно проплывали светящиеся ленивые рыбы, пульсировали полупрозрачные медузы, шныряли под ритм неоновые мелкие стайки. Иногда какая-нибудь опускалась ниже, и танцующие, смеясь, тянули к ней руки, а пальцы проходили насквозь, рассыпая иллюзию на искры. Рыба собиралась обратно чуть дальше и плыла себе, равнодушная, как ей, рыбе, и было положено.

Мецкэнетт не сразу начала двигаться. Несколько мгновений стояла среди них, прямая и неподвижная, будто воткнутый в землю клинок. Чужие тела обтекали её, как вода обтекает камень, и никто не задерживался рядом дольше секунды, будто чуя что-то нутром.
Затем чуть повела плечом. Качнулась в такт нижним регистрам, перенесла вес с ноги на ногу, текуче и выверено, движением фехтовальщицы перед выпадом. Ещё раз. Узкая ладонь скользнула вдоль собственного бедра, поднялась выше, к рёбрам, к горлу, отбросила за плечо чёрную прядь. Голова запрокинулась, и под вспышкой стробоскопа на мгновение обнажилась шея, такая же беззащитная на вид, как у смертных вокруг. Только пульса под этой кожей не было.

Она никогда не была выдающейся танцовщицей; семейное обучение, разумеется, включало лишь церемониальные и светские танцы. Однако юность ее прошла в местах, о которых в приличных домах не ведут разговоры: в портовых тавернах; в подвалах, где курили чёрный лотос; на закрытых балах, где одежда снималась куда раньше масок. Много где ещё. Эльфийка, в конце концов, была лишь на два года старше года основания Каллигарума, и, имея возможность, не торчать безвылазно на Шантире, вполне могла бы сказать, что отчасти взрослела вместе с разгульной станцией.

Тело помнило это лучше, чем она сама. Помнило, как растворяться в музыке. Помнила, как это – ни о чём не думать.

И разве это не странно, что эта тяжелая, тягучая электроника с ломанным ритмом и хрипловатым вокалом, усиленная резонирующими кристаллами на стенах, мало отличалась от того, что играло тогда, больше полутора сотен лет назад? В те давно минувшие дни, когда она даже не знала значение слова “становление”?

Движения становились свободнее, шире, ритмичнее, и в них проступало то, что обычно было спрятано за выправкой и холодом. Гибкость и плавность движений того, кто владеет искусством меча. Отточенная способность повторять за толпой, исчезать в ней только за тем, чтоб с каждым движением, с каждым шагом сокращать расстояние до кого-то, кого она ещё не выбрала. Ресницы опустились, губы чуть разомкнулись. На лице проступило что-то почти похожее на удовольствие, и от этого становилось не по себе. Она словно на глазах таяла и одновременно становилась опаснее.

Она чувствовала себя живой.

Она чувствовала себя ненасытной.

Мимо проплыла иллюзорная рыба, едва не задев её плавником. Мецкэнетт провела сквозь неё пальцами, и та рассыпалась светящейся пылью.

“Ты захочешь выбрать себе самый сладкий сосуд, — вторглась вновь в чужие мысли, в истерических вспышках стробоскопа выхватывая взглядом то лицо Грея, то извивающейся рядом ирридийки, чьи косы танцевали в воздухе, будто змеи Медузы Горгоны, а чешуйки переливались голографической радугой невозможного спектра, — Но за женщинами, особенно красивыми, всегда следит кто-то ещё. Подруги, другие охотники… Лучше синица в зубах, чем кол в сердце, не так ли?”

Так какой же сладкий кусочек выбрать из этого обширного меню?

“Одиночки, дурнушки, торчки, дебоширы… Хочешь подраться? Прижаться? Увести кого-то на грязный диван? Посетить шведский стол в туалетах? Морочь им головы, перемешивай воспоминания, если умеешь. Ты ведь не ограничиваешься в работе одной лишь дедукцией, правда?”

Он нашёлся почти сразу, под металлическим мостиком балкона, где иллюзорная вода казалась гуще. Тощий, в расстёгнутой рубашке, с блестящей от пота кожей, он танцевал с закрытыми глазами, не попадая в ритм, медленно раскачиваясь и улыбаясь чему-то своему. Рядом никого. Если друзья у него и были, они давно его потеряли и не слишком расстроились, а он был слишком потерянным, чтобы это замечать.

Идеально.

“Гляди. Тёмная рубашка, рядом красная лампа – пятен никто не увидит. Наутро ничего толком и не вспомнит. Половина работы уже сделана. Надеюсь, ты не с пустыми руками? Или найди хоть стекляшку у бара…”

Мец вновь скользнула сквозь людскую толпу, оказавшись у него за спиной всего через несколько цветных вспышек. Положила ладони ему на плечи легко, почти невесомо, и он вздрогнул, обернулся и расплылся в улыбке, даже не задумавшись, откуда она взялась. Она улыбнулась в ответ., наклоняясь и обвивая его торс руками, словно он ей действительно нравится, сливаясь со всеми остальными парами разгорячённых тел. Он рассмеялся, решив, что ему сегодня невероятно повезло.

Над ними медленно проплыла огромная светящаяся мурена.

Мигающие огни и прорезающие пространство лучи лазеров подсвечивают лишь кадры движений. Серые пальцы, скользнувшие под расстёгнутый ворот рубашки, сдвинутая с плеча ткань. Блеснувшее на большом пальце кольцо, неприметное, тусклое, с крохотной гранью лезвия на внутренней стороне.

“Шея – это чудесно, но очень заметно. Лучше там, где спрячет одежда. Запястье, плечо, под ключицей или за воротником Бедро и колено, если вы продолжили дома или в кабинке”

Короткое, точное движение. Парень вздрогнул и распахнул сонные глаза.

— Тише, — ровно сказала эльфка, едва слышно за топотом ног и гулом битов, – Тебе ведь хорошо.

Он замер и вновь обмяк. Тежелые веки вновь наплыли на глаза. Боль, приглушённая дурманом и приказом, утонула где-то глубоко, так и не добравшись до сознания. Мец прижалась губами к ране. Со стороны они ничем не отличались от десятков парочек вокруг, которые потерялись друг в друге и в музыке.

Кровь хлынула в горло, горячая и густая, с тяжелой травяной сладостью дыма. Под ней чувствовалась привычная горчинка дешёвого сидра и ещё какая-то гадость, химическая и приторная, оседающая на языке плёнкой. Мир мягко качнулся. Блики на стенах поплыли и смазались, бас стал глубже, а иллюзорная вода над головой будто опустилась ниже и сомкнулась над ней по-настоящему. Совсем чуть-чуть повело. Чужое сердце билось у самой её груди, быстро и захлёбываясь, отдавая всё, что у него было.

Не отрываясь от шеи, Мецкэнетт подняла глаза.

Взгляд нашёл Томаса сквозь толпу, вспышки и плывущие светлые сети. Тёмный, расфокусированный от удовольствия и при этом пугающе ясный, без тени стыда.

"Слышишь? Квк замедляется?".

Ещё глоток. Сердце под её ладонью сбилось, споткнулось, стало стучать тише и реже. Она отстранилась.

"Это самое сложное. Остановиться. — прозвучало в мокрой ещё голове, ровно и спокойно, будто она не держала сейчас в объятиях чью-то жизнь. — Лучше всего начать с одного глотка, но очень осторожно. Свежая кровь сытнее и плотнее, чем та, что в пакетах. Но от нее разыгрывается аппетит.”

Парень в её руках чуть просел, но Мецкэнетт без труда его удержала. По коже стекала тонкая тёмная струйка, теряясь в складках рубашки. Она, разумеется, не выпила его досуха, хотя того, что она забирала, ей недостаточно для полного насыщения. Сейчас её вообще редко что полностью насыщало

“Теперь рана. Лучше всего делать её похожей на случайный порез, но заживляющие зелья, затягивающие мази, пластыри или хоть тот клей от порезов- твои лучшие друзья”
Мецкэнетт помедлила. Затем, будто передумав, наклонилась снова и неторопливо, с какой-то ленивой, почти кошачьей обстоятельностью широко провела языком по порезу, снизу вверх. Кожа под её губами стянулась, будто кто-то задёрнул шов. Осталась только бледная розоватая полоска, которая к утру сойдёт за след от чьих-то слишком страстных ногтей.

“Хотя я рекомендую научиться хотя бы такому”, — в мысленном голосе звенело чистое, почти детское самодовольство, когда она промокала губы краем его же рубашки, вновь встречая взгляд детектива с откровенной насмешкой. Она давно умела проворачивать всё куда изящней и проще, чем сейчас демонстрировала.

Эльфка повернулась обратно к парню и наклонилась к самому уху.

— Ты перебрал, — тихо и раздельно, как ребёнку. — Сядь и отдохни.

Здесь ей уже даже не нужен гипноз – её ужин послушно сполз вниз и уселся, привалившись головой к опорной колонне мостика. Блаженно улыбнулся иллюзорной медузе над головой. Мец поправила ему ворот, почти по-матерински, и выпрямилась.
“Вопросы?”

В голове была приятная легкость, лопающаяся пузырьками шампанского, спускающаяся вниз ментоловой свежестью по тыльной стороне рук, точно покалывание возвращающейся в онемевшую конечность крови; нежить выглядела расслабленно и довольно, но ни на секунду не теряла своего протеже из внимания, готовая кинуться остановить, если демонстрация оказалась уж слишком… взбудораживающей.

[Томас Грей]

«Славная игрушка. Сделана на заказ или брали где? Я бы тоже не отказался».

Нет, вопрос, конечно был и нормальный:

«И кто держит банкет? Как поступить при конфликте интересов?»

Он хмыкнул. Вряд ли Мец стала бы уж откровенно дергать тигра за усы, если бы крыша над этим с позволения сказать заведением была серьезной. Но все же.

Так или иначе, можно было считать, что некое благословение на охоту было получено. Томас искренне пытался заставить себя думать, как хищник, но получалось отвратительно.

Музыка лупила по ребрам, под ногами ходил пол, над головой плавали какие-то светящиеся твари. Грей проводил взглядом медузу, сунул руку в ее полупрозрачное брюхо и довольно хохотнул, когда та рассыпалась искрами. Чудесное место. В других обстоятельствах он бы даже и задержался на планете ради такой вечеринки: нажрался как следует, полапал пару задниц и с удовольствием проснулся в чужой постели с адским похмельем.

Предупреждение Мецкэнетт насчет женщин он услышал, но перспектива провести вечер, заигрывая с обладателем третьей ноги во всех смыслах этого выражения, энтузиазма не вызывала. Томас был человеком довольно узких взглядов на подобные вещи и не видел причин их пересматривать. Они разошлись в толпе, и Грей не торопился. Потанцевал, пропустил мимо себя пару особенно настойчивых незнакомцев, добрался до бара — там и обнаружилась потенциальная компания для отработки новых навыков от наставницы. Из -под коротких волос торчали два длинных, изящно заостренных уха, унизанных мелкими серебряными колечками от мочек почти до самых кончиков. Вспышки стробоскопа то выхватывали их из темноты, то снова прятали, и Томас поймал себя на том, что ждет следующей, по привычке задерживая дыхание. Особенно ему понравилось левое — с крошечной выемкой на краю и тремя колечками совсем рядом. Хотелось осторожно провести по нему пальцем.

Она представилась Ласочкой. Томас не стал настаивать на более цивильных именах, бодро назвался Пони и великодушно разрешил заплести себе косички, если ей захочется. Ласочка хихикнула, заметила, что волосы у него коротковаты, но все равно запустила в них пальцы. Грей чуть наклонил голову навстречу, позволяя хозяйничать, и с удовольствием рассмотрел ее поближе. Хорошенькая. Глаза влажно блестят, а когда смеется, морщит нос. От нее пахло чем-то сладким, нагретой кожей и духами, которые он охотно согласился бы унести на собственном воротнике.

Лицо казалось знакомым. Видел ли он ее в нижней сети? Может быть. Хотя такую Ласочку он бы, пожалуй, запомнил и сотню-другую за то, чтобы она помурчала в микрофон и небрежно спустила с плеча лямку белья, отдал бы без особого жмотства.

Потом они разговорились о музыке. Грей понятия не имел, как называлось то, что играло, но ритм ему нравился. Ласочка принялась объяснять что-то про местную сцену, то и дело наклоняясь вперед, чтобы говорить ему прямо в ухо. Томас слушал, но к своему стыду, как бьется пульс у нее под кожей. Когда над ними проплыла светящаяся рыба, они заспорили, какая из них самая уродливая. Грей поставил на мурену. Ласочка защищала ее с неожиданной страстью, и он охотно продолжал спор, лишь бы она снова потянулась к нему, обхватила за плечи и рассмеялась прямо в лицо.

С ней было хорошо. Даже досадно, что он явился сюда не для…

Женщины обычно с кем-то, — напомнил он себе. — Женщина тебе и не нужна.

Желудок свело так, что пришлось упереться ладонью в стойку. Он улыбнулся в ответ на какую-то шутку, не разобрав ни слова.

Кольца в ее ушах качнулись, блеснули у самого его лица.

Зацепить одно за воротник — и мочка порвется. Случайность. Потом извиниться, помочь, поцеловать больное место. Вполне невинная история, если не считать того, что он уже представлял, как прижмется губами к…

— Ты че к ней клеишься?

С кем-то. Ну да.

Чья-то рука легла ему на плечо. Мужчина был пьян настолько, что запах перебивал даже парфюм. Девушка закатила глаза и произнесла что-то вроде "опять ты".

— Мы разговариваем.

— Я вижу.

— Тогда какие проблемы?

Ой зря. Но удержать язык за зубами Грей не сумел и даже ухмыльнулся, когда Ласочкин кавалер ухватил его за плечо и попытался рывком стащить с барного стула. Томас прекрасно знал, как удержаться на месте: перенести вес, упереться ногами, вовремя податься навстречу. Ничего из этого не понадобилось. Он даже не напрягся. Мужчина крякнул от натуги, а Грей с некоторым запозданием сообразил, что сидит как приколоченный, хотя всегда отличался некоторой субтильностью и был скорее подвижным, чем крепким парнем.

Черт.

— Эй, полегче, я не ищу ссоры. Давай угощу тебя выпивкой? Тебя и твою спутницу, ладно?

Томас попробовал податься назад, изображая уступчивость, параллельно ища плавающий взгляд на чужом лице и надавливая своей волей — ты же хочешь выпить, конечно хочешь, а я кто, всего лишь лузер, которого легко развести на деньги, девчонка твоя и твое право тут никто не оспорит — но опоздал. Мужчина потянул сильнее, пальцы соскользнули с плеча, и он с размаху рассек ладонь о металлическую пряжку томасового плаща.

Запах ударил в нос.

Всё остальное на секунду пропало. Музыка, девушка, ее проклятые серьги. Кровь выступала между чужими пальцами, стекала к запястью. Томас видел, как набухает каждая капля. Хотелось схватить руку, засунуть в рот целиком, вылизать. В горле запершило. Он стиснул челюсти так, что хрустнуло.

— Пойдем выйдем, — предложил он.

Голос прозвучал почти нормально. Кажется.

Пьяный что-то орал, размахивая порезанной рукой. Томас старательно смотрел ему в лицо. Получалось скверно — кровь пахла все сильнее в двух шагах. На втором этаже зашевелились. Один из людей у ограждения наклонился посмотреть вниз, другой тронул за плечо здоровяка в темной одежде. Тот поднялся и направился к лестнице.

Прекрасно. Теперь еще и зрители.

Томас отступил, оставляя пьяному достаточно места, и поискал глазами Мец. Среди мелькающих тел ее не было видно. Он снова посмотрел на мужчину, на его окровавленную ладонь и обнаружил, что улыбается.

— Ну мы же не хотим скандала внутри, ведь так? Я сказал пойдём.

[Мецкэнетт Ксеф’Хаир]

“Это был подарок, — отозвалось в голове, — Сомневаюсь, что ювелир ещё жив”

Кажется, даже мысли звучали сыто и плавно.

“Здесь? Один прелестнейший вырожденец. Представить? — стоило бы, но, учитывая характер занятий, за которые Томас получил второй (а потом третий) шанс, она предпочла бы поменьше светить его мордочкой, — По обстоятельствам. Договариваться, в большинстве случаев. Как обычно. Твой фокус… это артефакт, да? То, что сбивает чутьё? Полагаю, с ним нежелательного внимания ты и так избежишь, если не будешь наглеть”

Больше пояснений не последовало. Она отпустила его без напутствий, ободрений и других лишних слов. Пусть побегает. Посмотрим, что принесёт в зубах.

Конечно, всегда была где-то неподалёку, выныривала на пару шагов ближе к бару и вновь исчезала в толпе, тень среди теней. Ей было хорошо. От чужой крови мысли становились мягкими и круглыми, как речная галька, и танцевать после неё было легко и бездумно. Резонирующий мятный ток, оглушительные вибрации музыки заменяют пульс – кажется, сердце бьётся сразу во всём теле

Иногда погружение на дно бывает до невозможности сладким.

Мальчишка нашёл себе цель быстро, проигнорировав её советы. Мец только усмехнулась, заметив издали гроздья серёжек на острых ушах.. Пусть набивает свои шишки, так будет доступнее.
С такой дистанции она, разумеется, не слышала слов, но ей хватало и жестов.
Он ведь понимает, как намеренно запоминается?
Ну, пускай.

Её внимание, к тому же, вознамерился обратить на себя кто-то другой. Она заметила его гораздо раньше, чем он подошёл: как он скорее стёк, чем спустился по лестнице, окружённый стайкой золотых рыбок. Невысокий, гибкий, серый шёлк рубашки расстёгнут настолько, чтобы показать на смуглой груди идеальную, без единого волоска кожу, спорящую гладкостью с тканью. Красивый той продуманной, отрепетированной красотой, которая требовала бы проводить у зеркала куда больше времени, если бы он был ещё жив. На тонких пальцах перстни, золото волос зачёсано назад, на губах вежливая улыбка, а в глазах ни капли тепла.

— Какая неожиданная честь, — голос был мягкий, бархатный, отлично поставленный, — Знай я, что вы почтите нас визитом нашу скромную заводь, велел бы оставить вам столик. Наверху гораздо тише. И вид лучше.

Ни одного слова, к которому можно было бы придраться. Ни одного, в котором не сквозил бы упрёк.

— Не хотела утруждать, — эльфка повернула голову ровно настолько, чтобы показать, что заметила его, — Просто проходила мимо.

— Разумеется, — хозяин улыбнулся шире, — Здесь все просто проходят мимо. Иногда забегают на ужин.

Он сделал многозначительную паузу. Мец не стала её заполнять.
Он проследил за её взглядом.

— Это тот самый? — по фигурам у бара прошла светлая иллюзорная рябь, будто нарочно подсвечивая, – Наслышан. Это очень… великодушно.

В последнем слове не было ничего обидного. Совсем ничего. Он просто произнёс его так, как произносят “опрометчиво”.

— Я великодушна, — согласилась эльфка. — Об этом мало кто знает. Не хотелось бы, чтобы слухи разошлись.

Они оба замерли, когда появилась кровь.

Мецкэнетт чувствовала её запах так же отчетливо, как если бы она разлилась прямо под носом. Сытость приглушала остроту, но каково было тому, кто перебивался только холодными стабилизированными пакетами?

— Кажется, вашему дружку нехорошо, — с медовой заботой заметил блондин, — Думаю, его лучше проводить на воздух. Не хотелось бы, чтобы ему стало хуже прямо здесь.

— Не стоит, — Мецкэнетт по-прежнему не сводила глаз с Грея. Только незаметно сжала ладонь. Ей понадобится две секунды, если не церемонится, — Он сам справится.

— Уверены?

— Уверена. — она наконец повернулась к нему, медленно, всем, корпусом, смерив холодным взглядом, — А если нет, помогу убрать, Лишар. Я умею, тебе ли не знать.

Улыбка на холёном лице не дрогнула, только в глазах что-то на мгновение застыло, будто стёкла в окне подёрнулись инеем. Вспомнил. Хорошо. Было бы странно, если бы забыл, кто регулярно помогал соскребать с тёмного стекла какого-нибудь очередного неосторожно размазанного по нему шлюшонка, или собирал обмякшую на диванах девчонку так, чтобы ее тело смогло уковылять на своих двоих и потеряться где-то ещё.

— Надеюсь, вечер обойдется без этого, — легко согласился он, словно ничего и не было, и поднял руку, жестом останавливая приближающегося здоровяка.

Всё ещё не вмешиваясь, Мецкэнетт наблюдала за ситуацией. Кажется, пока ещё мальчик думал, и это вселяло надежду.