Похоже, что получилось?
Томас часто заморгал, прислушиваясь одновременно и к почти сердечному, глухому, будто из-под крышки гроба, ритму музыки, и к себе самому, бегло облизал губы. В чем-чем, а в самоконтроле он был уверен на ноль без палочки: терпением Грей, конечно, как он сам считал, отличался почти феноменальным, но не питал никаких иллюзий по поводу иных стоических качеств. Тем хуже, что «терпение» было скорее следствием настойчивости и упрямства. А настойчивость и упрямство помноженное на желание вылакать кого-нибудь досуха…
— Идем.
Потеряет ли он голову? Скорее да, чем нет. Но охота в парке отдавала чем-то эксгибиционистско-маньячным, с перспективой закончить вечер в дешевой криминальной хронике, а сложные условия всегда были лучшим способом учиться. В крайнем случае, пришьет его в туалете. Сомнительный способ сдохнуть, ну может повеселятся напоследок.
Путешествия по мирам Ядра научили его одной нехитрой истине: что-то, а клубы были везде плюс-минус одинаковыми. Открытая дверь встретила сперва дыханием темноты, липкой и утробной, а после спустя коридор и две шторки из полосок пвх — плотным коктейлем пота, мускуса, парфюмов, табака, и эта плотскость помноженная на пульсирующую светомузыку словно дала пощечину, моментально оглушила. Том обернулся на свою спутницу голодно и растерянно одновременно, чуть прищурился, довольно покачивая головой. Очень плохая музыка. То, что доктор прописал.
Мимо проплыла стайка сирен в золотистом и бронзовом люрексе, задели его острыми локотками. Брюнетка, влажновато подмигнув, утянула подружек дальше на танцпол, смешиваясь с толпой, точно в бурлящем котле растворилось несколько золотых монет.
Грей подцепил пальцами пуговицу на воротнике, давая себе больше воздуха.
Ну и правда. Отличное место.
Голодная часть под ребрами довольно заурчала, предвкушая банкет. Казалось, еще немного — и что-то зубастое начнет скрестись изнутри по грудной клетке, требуя выпустить его наружу. Но, как ни странно, в помещении было… почти легче? Ритм электронщины резонировал внутри, мешал сосредоточиться на конкретном человеке, делал толпу частью Томаса, а Томаса — частью толпы. Бас проходил сквозь пол, отдавался в коленях, поднимался к ребрам. Между вспышками стробоскопа лица возникали и исчезали, мертвенно-бледные в резком свете, чужие руки скользили по чужим плечам, кто-то смеялся, запрокинув голову и обнажив беззащитное горло, кто-то целовался, совершенно потеряв представление о времени. Хотелось просто раствориться среди них. Двигаться, пока музыка не вытеснит из головы все остальное. Или это адреналин? Говорят, он делает или веселым, или злым. Грей чувствовал себя зло-веселым.
В иных обстоятельствах он бы или сразу же двинул на бар, или удрейфовал к уборным — там всегда можно было разжиться чем-то типа кайра или чем полегче, но учитывая спецэффекты после экспериментов с кофе, такой досуг откладывался.
«Ну что, потанцуем?»
Томас покосился на танцпол, где толпа сходилась и расходилась в пульсирующем свете, словно огромное многоголовое существо то сжималось, то расправляло свои бесчисленные конечности, и криво усмехнулся.
«А то стоять и выбирать, кого бы съесть, — как-то крипово. Повеселимся».
Он протянул Мец руку и, едва почувствовав ответное движение, увлек ее за собой.
Толпа сомкнулась вокруг них почти сразу. Влажные от пота плечи, обнаженные спины, скользящие по чужим талиям ладони. Свет дробил лица на резкие, сменяющие друг друга выражения: зажмуренные глаза, приоткрытые рты, улыбки, возникающие на долю секунды из темноты. Воздух казался густым от жара разгоряченных тел, почти сладковатым, как в мясной лавке, а люди двигались так тесно, что уже не всегда можно было разобрать, где заканчивается один смертный и начинается другой.
Томас пропустил мимо себя чью-то поднятую руку, увернулся от девушки, танцевавшей с закрытыми глазами, и обернулся к Мец с широкой лихорадочной улыбкой, даже не пытаясь маскировать оскал. Чужое тепло било в затылок, каждый случайный контакт отзывался мучительным желанием вспороть чужую артерию. Но музыка подхватывала это возбуждение, превращала в движение, и впервые за вечер ему не хотелось с ним бороться.
