Плохая идея.
Возможно, ужасная. Она видела это в лихорадочном блеске глаз, слышала в слишком поспешном ответе. Это ведь будет так глупо: потерять своего протеже спустя всего пару ночей, как она за него впряглась, просто потому что сама же имела глупость пригласить этого щенка, этого никчемного торопливого стервятника, лишь на шаг опережающего свой полный крах, прямиком в переполненную кормушку. Почти идиотско. Если он облажается в парке, на набережной, в подворотне, это будет его проблемой. Если там – уже её. И не только.
Но она предложила сама.
Снаружи клуб ничем не выделялся: кирпичная коробка, зажатая между складом и прачечной, лишь на главном фасаде слабо облагороженная архитектурными изысками позапрошлого века. Железная дверь, обклеенные слоями старых афиш, плакатов, стикеров и записок стены, вышибала с безразличным лицом. Последний писк ночной жизни этого островка цивилизации в пучине застоя феодальной луны. Здание пережило по меньшей мере две полные смены состава городского совета, один пожар и дюжину мелких проклятий; увеселительные заведения сменяли друг друга – салоны становились танцзалами, оборачивались подпольными барами, забегаловками, свинг-клубами, и, наконец, этим. Обёртки не важны: в любом медвежьем углу Сатины существуют места, куда могут прийти молодые, чтобы продемонстрировать, какие они бунтари. По крайней мере, пока не кончатся отложенные на эту ночь деньги. Они хотят ощутить вкус ночи и жизни, и они тоже. Пересечение их интересов естественно, но ирония ситуации скрыта от одной из сторон.
“Подобные кормушки почти всегда уже кому-то принадлежат. И не все хозяева рады гостям – мы не одни такие умные. Всегда держи это в уме”
Эта, конечно, не была исключением. Мец ощущала присутствие местного любителя поставленных зрелищ и молодых тел. Где он, за столиками второго этажа? За пеленой чёрного стекла приватной ложи? Вежливость требовала испросить позволения.
Ксеф’Хаир не была уверена, что нынешний хозяин этого места был хотя бы зачат, когда она впервые попробовала крови. Она не просила разрешения у тех, кто младше её сапога.
Усмехнувшись, эльфка позволила себя увлечь. Мальчишка вёл себя так, будто это он здесь кого-то выгуливал, и это было забавно.
“Что ещё посоветуешь, детка?”
Ей не нужно было глазеть, чтобы подмечать тех, кто мог подойти. Хватало и беглого взгляда. Девчонка в серебряных блёстках у дверей туалета, со смущенной улыбкой, пустой банкой пива и ищущими глазами; её друзья явно давно затерялись где-то в толпе танцующих. Мужчина с кольцом на пальце, растекающийся на стойке бара. Подросток с кучей цветных неоновых браслетов на руках и ногах, ритмично извивающийся в углу, явно слишком юный для клубов. Парень, сидящий на полу спиной к стене и обхвативший голову руками, подобрав колени к груди, явно в разгаре бэдтрипа. Такой точно не сможет ни сопротивляться, ни хоть что-нибудь вспомнить; но Мец даже отсюда чувствует, как бурлит его кровь, как бешено бьётся сердце. Нет, она сегодня точно не в настроении для стимуляторов.
Но она ведь пришла сюда повеселиться, не так ли?
Держась за холодную руку, немёртвая протискивалась мимо танцующих, уверенно пробираясь вглубь пульсирующего тесного чрева беснующегося многоликого монстра. Сегодня он барахтался, утопая, не в тумане искусственного дыма, а в воде; не в настоящей, конечно, но чары были сплетены добротно. Казалось, что толпа танцует на дне, а где-то высоко над их головами покачивается поверхность. Свет преломляется сквозь нее, скользя дрожащими сетями бликов по лицам, плечами и вскинутым рукам. Под потолком медленно проплывали светящиеся ленивые рыбы, пульсировали полупрозрачные медузы, шныряли под ритм неоновые мелкие стайки. Иногда какая-нибудь опускалась ниже, и танцующие, смеясь, тянули к ней руки, а пальцы проходили насквозь, рассыпая иллюзию на искры. Рыба собиралась обратно чуть дальше и плыла себе, равнодушная, как ей, рыбе, и было положено.
Мецкэнетт не сразу начала двигаться. Несколько мгновений стояла среди них, прямая и неподвижная, будто воткнутый в землю клинок. Чужие тела обтекали её, как вода обтекает камень, и никто не задерживался рядом дольше секунды, будто чуя что-то нутром.
Затем чуть повела плечом. Качнулась в такт нижним регистрам, перенесла вес с ноги на ногу, текуче и выверено, движением фехтовальщицы перед выпадом. Ещё раз. Узкая ладонь скользнула вдоль собственного бедра, поднялась выше, к рёбрам, к горлу, отбросила за плечо чёрную прядь. Голова запрокинулась, и под вспышкой стробоскопа на мгновение обнажилась шея, такая же беззащитная на вид, как у смертных вокруг. Только пульса под этой кожей не было.
Она никогда не была выдающейся танцовщицей; семейное обучение, разумеется, включало лишь церемониальные и светские танцы. Однако юность ее прошла в местах, о которых в приличных домах не ведут разговоры: в портовых тавернах; в подвалах, где курили чёрный лотос; на закрытых балах, где одежда снималась куда раньше масок. Много где ещё. Эльфийка, в конце концов, была лишь на два года старше года основания Каллигарума, и, имея возможность, не торчать безвылазно на Шантире, вполне могла бы сказать, что отчасти взрослела вместе с разгульной станцией.
Тело помнило это лучше, чем она сама. Помнило, как растворяться в музыке. Помнила, как это – ни о чём не думать.
И разве это не странно, что эта тяжелая, тягучая электроника с ломанным ритмом и хрипловатым вокалом, усиленная резонирующими кристаллами на стенах, мало отличалась от того, что играло тогда, больше полутора сотен лет назад? В те давно минувшие дни, когда она даже не знала значение слова “становление”?
Движения становились свободнее, шире, ритмичнее, и в них проступало то, что обычно было спрятано за выправкой и холодом. Гибкость и плавность движений того, кто владеет искусством меча. Отточенная способность повторять за толпой, исчезать в ней только за тем, чтоб с каждым движением, с каждым шагом сокращать расстояние до кого-то, кого она ещё не выбрала. Ресницы опустились, губы чуть разомкнулись. На лице проступило что-то почти похожее на удовольствие, и от этого становилось не по себе. Она словно на глазах таяла и одновременно становилась опаснее.
Она чувствовала себя живой.
Она чувствовала себя ненасытной.
Мимо проплыла иллюзорная рыба, едва не задев её плавником. Мецкэнетт провела сквозь неё пальцами, и та рассыпалась светящейся пылью.
“Ты захочешь выбрать себе самый сладкий сосуд, — вторглась вновь в чужие мысли, в истерических вспышках стробоскопа выхватывая взглядом то лицо Грея, то извивающейся рядом ирридийки, чьи косы танцевали в воздухе, будто змеи Медузы Горгоны, а чешуйки переливались голографической радугой невозможного спектра, — Но за женщинами, особенно красивыми, всегда следит кто-то ещё. Подруги, другие охотники… Лучше синица в зубах, чем кол в сердце, не так ли?”
Так какой же сладкий кусочек выбрать из этого обширного меню?
“Одиночки, дурнушки, торчки, дебоширы… Хочешь подраться? Прижаться? Увести кого-то на грязный диван? Посетить шведский стол в туалетах? Морочь им головы, перемешивай воспоминания, если умеешь. Ты ведь не ограничиваешься в работе одной лишь дедукцией, правда?”
Он нашёлся почти сразу, под металлическим мостиком балкона, где иллюзорная вода казалась гуще. Тощий, в расстёгнутой рубашке, с блестящей от пота кожей, он танцевал с закрытыми глазами, не попадая в ритм, медленно раскачиваясь и улыбаясь чему-то своему. Рядом никого. Если друзья у него и были, они давно его потеряли и не слишком расстроились, а он был слишком потерянным, чтобы это замечать.
Идеально.
“Гляди. Тёмная рубашка, рядом красная лампа – пятен никто не увидит. Наутро ничего толком и не вспомнит. Половина работы уже сделана. Надеюсь, ты не с пустыми руками? Или найди хоть стекляшку у бара…”
Мец вновь скользнула сквозь людскую толпу, оказавшись у него за спиной всего через несколько цветных вспышек. Положила ладони ему на плечи легко, почти невесомо, и он вздрогнул, обернулся и расплылся в улыбке, даже не задумавшись, откуда она взялась. Она улыбнулась в ответ., наклоняясь и обвивая его торс руками, словно он ей действительно нравится, сливаясь со всеми остальными парами разгорячённых тел. Он рассмеялся, решив, что ему сегодня невероятно повезло.
Над ними медленно проплыла огромная светящаяся мурена.
Мигающие огни и прорезающие пространство лучи лазеров подсвечивают лишь кадры движений. Серые пальцы, скользнувшие под расстёгнутый ворот рубашки, сдвинутая с плеча ткань. Блеснувшее на большом пальце кольцо, неприметное, тусклое, с крохотной гранью лезвия на внутренней стороне.
“Шея – это чудесно, но очень заметно. Лучше там, где спрячет одежда. Запястье, плечо, под ключицей или за воротником Бедро и колено, если вы продолжили дома или в кабинке”
Короткое, точное движение. Парень вздрогнул и распахнул сонные глаза.
— Тише, — ровно сказала эльфка, едва слышно за топотом ног и гулом битов, – Тебе ведь хорошо.
Он замер и вновь обмяк. Тежелые веки вновь наплыли на глаза. Боль, приглушённая дурманом и приказом, утонула где-то глубоко, так и не добравшись до сознания. Мец прижалась губами к ране. Со стороны они ничем не отличались от десятков парочек вокруг, которые потерялись друг в друге и в музыке.
Кровь хлынула в горло, горячая и густая, с тяжелой травяной сладостью дыма. Под ней чувствовалась привычная горчинка дешёвого сидра и ещё какая-то гадость, химическая и приторная, оседающая на языке плёнкой. Мир мягко качнулся. Блики на стенах поплыли и смазались, бас стал глубже, а иллюзорная вода над головой будто опустилась ниже и сомкнулась над ней по-настоящему. Совсем чуть-чуть повело. Чужое сердце билось у самой её груди, быстро и захлёбываясь, отдавая всё, что у него было.
Не отрываясь от шеи, Мецкэнетт подняла глаза.
Взгляд нашёл Томаса сквозь толпу, вспышки и плывущие светлые сети. Тёмный, расфокусированный от удовольствия и при этом пугающе ясный, без тени стыда.
"Слышишь? Квк замедляется?".
Ещё глоток. Сердце под её ладонью сбилось, споткнулось, стало стучать тише и реже. Она отстранилась.
"Это самое сложное. Остановиться. — прозвучало в мокрой ещё голове, ровно и спокойно, будто она не держала сейчас в объятиях чью-то жизнь. — Лучше всего начать с одного глотка, но очень осторожно. Свежая кровь сытнее и плотнее, чем та, что в пакетах. Но от нее разыгрывается аппетит.”
Парень в её руках чуть просел, но Мецкэнетт без труда его удержала. По коже стекала тонкая тёмная струйка, теряясь в складках рубашки. Она, разумеется, не выпила его досуха, хотя того, что она забирала, ей недостаточно для полного насыщения. Сейчас её вообще редко что полностью насыщало
“Теперь рана. Лучше всего делать её похожей на случайный порез, но заживляющие зелья, затягивающие мази, пластыри или хоть тот клей от порезов- твои лучшие друзья”
Мецкэнетт помедлила. Затем, будто передумав, наклонилась снова и неторопливо, с какой-то ленивой, почти кошачьей обстоятельностью широко провела языком по порезу, снизу вверх. Кожа под её губами стянулась, будто кто-то задёрнул шов. Осталась только бледная розоватая полоска, которая к утру сойдёт за след от чьих-то слишком страстных ногтей.
“Хотя я рекомендую научиться хотя бы такому”, — в мысленном голосе звенело чистое, почти детское самодовольство, когда она промокала губы краем его же рубашки, вновь встречая взгляд детектива с откровенной насмешкой. Она давно умела проворачивать всё куда изящней и проще, чем сейчас демонстрировала.
Эльфка повернулась обратно к парню и наклонилась к самому уху.
— Ты перебрал, — тихо и раздельно, как ребёнку. — Сядь и отдохни.
Здесь ей уже даже не нужен гипноз – её ужин послушно сполз вниз и уселся, привалившись головой к опорной колонне мостика. Блаженно улыбнулся иллюзорной медузе над головой. Мец поправила ему ворот, почти по-матерински, и выпрямилась.
“Вопросы?”
В голове была приятная легкость, лопающаяся пузырьками шампанского, спускающаяся вниз ментоловой свежестью по тыльной стороне рук, точно покалывание возвращающейся в онемевшую конечность крови; нежить выглядела расслабленно и довольно, но ни на секунду не теряла своего протеже из внимания, готовая кинуться остановить, если демонстрация оказалась уж слишком… взбудораживающей.
